Но она была победоносной буржуазией. И проблемы развития, идея законосообразности, искание более или менее постоянно действующих причин для объяснения общественных явлений были выдвинуты в ее интересах, или лучше сказать в интересах и в оправдание ее борьбы с остатками аристократии, в интересах утверждения буржуазных порядков и отношений.

В Западной Европе эти искания были прямым и непосредственным отражением общественного развития, оно и выдвинуло основную задачу, решение которой составляет величайшую заслугу Гегеля. Только гегелево понимание истории, как необходимого, а тем самым законосообразного, процесса устраняло «пессимистический взгляд на нее, как на царство слепой случайности» [П: X, 215]; но тогда повсюду, где совершался хотя бы в небольших размерах процесс подготовки почвы для новых общественных движений, молодые умы должны были с увлечением броситься на изучение Гегеля и его освобождающей философии. Понять свободу, как результат необходимости, не значило ли сделать много шагов навстречу этой свободе?

Но в том-то и все дело, что

«Всякий порядок идей развивается стройно лишь у себя дома, т.е. только там, где он является отражением местного общественного развития. Перенесенный на чужую почву, т.е. в такую страну, общественные отношения которой не имеют с ним ничего общего, он может только прозябать в головах некоторых отдельных лиц или групп, но уже делается неспособным к самостоятельному развитию. Так именно и было с европейскими идеями, попавшими в Россию. Если они цепенели в нашем мозгу, как бесплодные призраки, то не потому, что в нашей крови было что-нибудь враждебное „совершенствованию“, а потому, что они не встречали у нас благоприятных для их развития общественных условий. Сегодня у нас распространялось и делалось модным такое-то учение по той причине, что где-нибудь на Западе, положим во Франции, оно выдвинуто было на первый план развитием общественной жизни. Завтра оно сменялось другим учением, пришедшим, положим, из Германии, где оно тоже отражало собой борьбу и движение общественных сил. Рассматривая эти смены с исторической точки зрения, можно, конечно, и для них найти достаточную причину во внутренней логике постепенно европеизирующейся русской жизни . Но о формальной логике, о связи и последовательности идей , тут говорить невозможно. Мы были поверхностными дилетантами, одобрявшими, а потом покидавшими данное учение, не только не исчерпав его во всей его глубине, но даже и не поняв хорошенько, что оно собственно значит» [П: X, 156 – 157].

Когда в тридцатых и сороковых годах наши разночинцы увлекались Гегелем, они в огромной своей части оказывались именно в положении людей, о которых говорит Плеханов.

Самый гениальный из них – В.Г. Белинский – был не в состоянии надлежащим образом понять учение великого философа и сделать из него те выводы, которые делали западноевропейские гегельянцы: оставаясь в области литературных вопросов на высоте тогдашней европейской науки, – в области общественной Белинский быстро сошел на путь утопизма.

Но вопрос был поставлен, и это составляет великую заслугу Белинского.

«Он был именно нашим Моисеем, который если не избавил, то всеми силами старался избавить себя и своих ближних по духу от египетского ига абстрактного идеала. Это – колоссальная, неоцененная заслуга» [П: X, 252].

Это и делает его первым из предшественников Плеханова.

Есть какое-то чрезвычайное сходство между этими двумя корифеями русской общественной мысли, внутреннее родство, которое выразилось, между прочим, и в том, что Г.В. Плеханов до конца своей жизни горячо любил В.Г. Белинского и был восторженным его поклонником.