В другом месте, говоря о том же Белинском, что он не мог решить той огромной теоретической задачи, которую он себе поставил, – применение диалектики к действительности, и, с другой стороны, не мог жить с николаевской действительностью в мире, – пишет:
«Ему пришлось обосновывать свою „идею отрицания“ другим и уже совсем не диалектическим путем: он стал выводить ее из отвлеченного понятия о человеческой личности , которую он считал нужным освободить „от гнусных оков неразумной действительности, мнения черни и предания варварских времен“. Но поскольку он искал опоры в этом отвлеченном понятии, постольку он из диалектика превращался в „ просветителя “» [П: V, 327].
Таким образом читателю, я думаю, нетрудно будет согласиться со мной, что Г.В. Плеханов совершенно ясно и без всяких колебаний считает наиболее характерными для просветителя чертами их рассудочность, недиалектичность, отвлеченность мышления, совершенно неприкрытый идеализм в вопросах общественных и истории и как результат всего этого – утопизм в политических идеалах и представлениях. Таков просветитель, – тот самый просветитель, который в шестидесятых годах был в России властителем дум; лучшими и крупнейшими представителями русского просветительства являются Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов и др.; крайним крылом – настоящим enfant terrible – нашего просветительства был Д.И. Писарев, но и этот гениальный юноша, приводивший в ужас многих и многих либеральных людей и умеренных «подданных благословенного царя», не без большого основания считал себя учеником школы Белинского.
Просветительство так неразрывно связано с этой эпохой и с этим кругом идей, понятий и представлений, что безнаказанно это понятие применить к другим эпохам и другим деятелям с подчас диаметрально противоположными во многом воззрениями нельзя.
Но многие не желают считаться с этим установившимся вполне в марксистской литературе понятием.
Напрасно. Всякое отступление от этого вполне точного, понятного и определенного по смыслу термина к ничего не выражающим общим положениям лишь путает без нужды вопрос, затрудняет дело исследователя, сугубо затрудняет читателю понимание вопроса.
Плеханов особенно настойчиво и часто выдвигает это понимание потому, что оно, во-первых, хорошо характеризует мировоззрение целой полосы в истории и ее мыслителей, во-вторых, чрезвычайно выпукло и наглядно показывает отличие марксова мировоззрения от до него господствовавших. Но что, по-моему, не менее важно, это то, что в просветительстве Плеханов видел нечто, противоположное ему.
Такое понимание имеет и другое очень большое удобство: оно показывает, что внес в русскую общественную мысль Плеханов: его появление было отрицанием просветительства, он был антитезой просветительства.
Объявить, что Плеханов был просветителем, хотя бы лучшим из числа их, это значит не понимать того основного, что внес Плеханов в русскую общественную мысль.
Это ни в коей мере не должно быть понятно в том смысле, будто я предрешаю вопрос о том, как много и как часто он ошибался в том или в другом частном вопросе: если бы даже и были правы противники излагаемого мною взгляда на просветительство, что Плеханов при решении ряда вопросов не обнаружил должной доли диалектичности, что при решении некоторых проблем он выказал себя рационалистом, то и тогда он ни в какой мере не был бы просветителем: он был представителем (и последовательным представителем) мировоззрения, которое выступило как прямое отрицание просветительства как в международном рабочем движении, так в особенности у нас.