И теория «притупления общественных противоречий», и все его аргументы против «теории катастроф» были теми основными пунктами, вокруг которых буржуазные ученые и вели войну против Маркса и марксизма. Даже его призыв не застрять на догмах и идти дальше Маркса имел своих предшественников в лагере классовых врагов пролетариата.
«Марксова теория не есть вечная истина в последней инстанции. Это верно. Но она является высшей социальной истиной нашего времени , и мы имеем столь же мало оснований выменивать эту теорию на мелкую монету „ экономических гармоний “ новоявленных Бастиа и Сэев, как и приветствовать сделанные в том же направлении попытки, как серьезную критику , и дарить им свое одобрение» [П: XI, 28].
Жестоко обрушившись на ту мысль Бернштейна, что, будто, «по Марксу» социальная революция должна явиться последствием «острого хозяйственного кризиса», Плеханов спрашивает Каутского:
«Разве и Вы того мнения, что такая „катастрофа“ может быть только результатом огромного и притом всеобщего хозяйственного кризиса? Думаю, едва ли. Я думаю, что для Вас грядущая победа пролетариата не связана непременно с острым и всеобщим хозяйственным кризисом. Вы никогда так схематически не представляли себе дела. И, насколько я могу вспомнить, никто другой не понимал дела в таком виде. Правда, революционному движению 1848 г. предшествовал кризис 1847 г. Но из этого отнюдь не следует, что без кризиса „катастрофа“ не мыслима» [П: XI, 32].
На самом деле, было ли у Бернштейна основание так именно толковать Марксово учение о социальной революции? Никакого основания, разумеется, разве только неспособность понимать слова и смысл системы Маркса. Бернштейн рассуждал: так как международные средства сообщения достигли исключительно широких размеров, то и кризисы, столь острые, как бывали, немыслимы. Но если невозможны «острые хозяйственные кризисы», то невозможна и социальная революция, что и нужно было ему доказать.
«Но ведь никто не отрицает возможности повторения той ужасной „trade depression“ – промышленной депрессии, которую мы только что проделали. Разве такие депрессии не доказывают самым наглядным и поразительным образом, что производительные силы современного общества переросли его производственные отношения? И разве рабочему классу, действительно, так трудно уразуметь смысл этого явления? Что периоды промышленной депрессии, порождая безработицу, нужду и лишения, способствуют чрезвычайному обострению классовой борьбы, это очень наглядно показывает нам Америка» [П: XI, 32 – 33].
Нужно было очень мало времени, чтобы практика разбила всякие иллюзии ревизионизма насчет «мирного врастания в социализм». XX век с самого начала ознаменовался явными признаками очень недалекой грозы и, уже во всяком случае, ничто не предвещало особо мирного хода событий. Эта перспектива близких сражений делала особенно опасным Бернштейна и его поход против «конечных целей» движения рабочего класса. Когда Плеханов писал, заканчивая свое «Открытое письмо»:
«Вновь начиная полемику с Бернштейном, мы должны помнить упомянутые мною слова Либкнехта: будь Бернштейн прав, мы могли бы похоронить нашу программу и все наше прошлое. Мы должны настаивать на этом и откровенно объяснить нашим читателям, что сейчас речь идет вот о чем: кому кем быть похороненным: социал-демократии Бернштейном , или Бернштейну социал-демократией ?» [П: XI, 35],
то за очень малым исключением все германские социал-демократы оценивали это, как совершенно ни на чем не основанное преувеличение. Вся последующая история показала, что Плеханов был очень большой оптимист, когда не «сомневался в исходе этого спора»: победителем из этого единоборства в 1914 г. вышел Бернштейн. Но непосредственно на ближайшее десятилетие действительно не было партейтага, где бы ни стоял в той или иной связи вопрос о ревизионизме, и неизменно всегда победителем – в резолюциях! – выходили ортодоксы. А на деле, исподволь, оппортунизм через все поры проникал в организм самой ортодоксальной и самой большой, заслуженной марксистской партии.
Тут же в своем открытом письме Плеханов обещает заняться критикой социологического построения Бернштейна.