Конгресс «не привел к решительному объяснению между так называемыми догматиками (которых под сердитую руку называют также фанатиками и сектантами ) и так называющими себя критиками . Даже более. На конгрессе было сделано много усилий для того, чтобы обойти те разногласия, существование которых в нашей среде теперь ни для кого не тайна. И я с сожалением должен сказать, что эти усилия увенчались довольно значительным успехом» [П: XII, 107].
Конгресс, особенно немцы, боялись открытых столкновений между реформистами и радикалами. И резолюция, внесенная по этому вопросу Каутским (Плеханов очень метко назвал ее «каучуковой»), ставит себе задачу скорее примирить враждующие стороны, чем выявить подлинный характер оппортунизма. Особенно поражает первая часть резолюции.
«В современном демократическом государстве завоевание политической власти пролетариатом не может быть достигнуто просто путем какого-нибудь насильственного действия (eines blossen Handstreichs), но может явиться лишь результатом длинной и трудной работы в области политической и экономической организации пролетариата, а также результатом его физического и нравственного возрождения и постепенного проникновения избранных им представителей в муниципальные советы и законодательные собрания» [цит. по П: XII, 108].
Об этой первой части резолюции Плеханов совершенно справедливо пишет:
«Мысль, выраженная здесь, совершенно справедлива . Но зачем понадобилось конгрессу высказывать эту мысль? Разве на конгрессе были люди, отрицавшие ее справедливость? Нет, таких людей на конгрессе не было. Или, может быть, в социалистической литературе цивилизованных стран стали выступать „критики“, доказывающие, что для завоевания политической власти пролетариатом достаточно одного удалого „coup de main“? Нет, о таких критиках тоже ничего не было слышно, а было, наоборот, очень много слышно о критиках, оспаривавших правильность того неоспоримого положения Маркса, что сила всегда была повивальной бабкой старого общества, беременного новым. Марксист, взявшийся выработать проект решения, должен был прежде всего выразить свое отрицательное отношение к этим критикам, и только уже после этого перейти к указанию тех, – лишь постепенно возникающих, – экономических, социальных и политических условий, при которых сила рабочего класса может сыграть свою роль повивальной бабки в капиталистическом обществе. Ему надо было держаться наступательного образа действий. Каутский поступил не так. Он вспомнил, что „критики“ упрекают нас в „ бланкизме “, и, желая оборониться от критиков, он пригласил конгресс высказаться против людей, думающих, что одного акта насилия достаточно для завоевания пролетариатом политической власти» [П: XII, 109 – 110].
Действительно, абзац был крайне неуместен, но не следует при этом забывать, что Каутский сам в эту эпоху в самой германской социал-демократии занимал положение, которое трудно не называть «буфером» и, как всегда бывает с подобного рода политиками, он гораздо больше напирал на левых, чем на оппортунистов. Припомните только, как на Ганноверском партейтаге досталось наряду с ревизионистами и левым!
Мы не будем останавливаться на том, как неудачно Плеханов попытался исправить резолюцию Каутского: – когда даже наиболее ортодоксальная партия в конгрессе занимает нерешительную позицию – участь революционных резолюций следует считать предрешенной; Плеханов вынужден был подать свой голос за резолюцию Геда (которая относилась безусловно отрицательно к участию в буржуазном министерстве), не будучи во всем согласен с Гедом.
«Я не мог безусловно одобрить это решение, так как оно совершенно запрещает участие социалиста в буржуазном министерстве, а я думал и думаю, – подобно Каутскому, – что в некоторых исключительных случаях такое участие может быть необходимо для защиты насущных интересов рабочего класса. Все дело только в том, чтобы социалист, вступивший в буржуазное министерство, своим дальнейшим поведением и своими речами содействовал не затемнению классового самосознания рабочих, – как это делает Мильеран, – а его углублению и развитию . Возможно ли это? Я думаю, что – да. И я уверен, что даже сам Мильеран, – несмотря на всю двусмысленность его социализма на розовой воде, – мог бы хорошо повлиять на французский рабочий класс, в смысле развития его самосознания , если бы, убедившись в невозможности обуздать охранительное рвение своих товарищей по министерству, он вышел в отставку, скажем, после шалонских событий, и надлежащим образом, смело и откровенно, разъяснил свой поступок рабочим в особом воззвании к ним. А человек, лучше Мильерана усвоивший себе классовую точку зрения и имеющий более революционный темперамент, сделал бы еще более. Вот почему я считал неправильным решение, предложенное Гедом . Но по существу неправильное решение казалось мне все-таки более близким к истине , чем решение Каутского с моим добавлением, обезображенным Жоресом . Поэтому я решил голосовать за решение Геда » [П: XII, 115 – 116].
Удобная во всех отношениях резолюция Каутского прошла и спустя очень немного времени подверглась весьма одобрительному разбору Мильерана, тогда еще «социалиста» и вступившего за год до того в министерство Вальдека-Руссо.
«Во французском переводе этого проекта вместо слов: не может быть достигнуто „ просто путем какого-нибудь насильственного действия “ оказались слова: „ не может быть достигнуто путем какого-нибудь насильственного действия “, и благодаря этому устранению одного, очень „ простого “ словечка, акушерская роль силы была объявлена совершенно излишней в применении к „современному демократическому обществу“. Я не знаю, по чьей вине (или по чьей инициативе) произошло это искажение немецкого подлинника , но что оно было как нельзя на руку сторонникам „ нового метода “» [П: XII, 110 – 111]