Ленин требует более ярких и более сильных выражений для характеристики социалистического общества и производства, в противовес чему его коробят ясные и слишком определенные слова Плеханова насчет того, каковы будут средства завоевания этих средств.
«„Господин положения“, „беспощадно раздавить“, „диктатура“??? (Довольно с нас социальной революции)» [Л: 6, 200],
– замечает далее Ленин по поводу второй части параграфа.
Со всех точек зрения приведенные замечания чрезвычайно характерны и еще раз и особенно убедительно показывают, что Ленин находился под сильным влиянием немецких теоретиков, в частности Каутского, чья программа и служит все время образцом для сравнения. Именно немецкая манера была к тому времени избегать говорить слишком определенно о диктатуре и о переходной эпохе борьбы за конечные цели, как раз Каутский к началу столетия вел свою «каучуковую» тактику, которая и диктовала ему необходимость стирать наиболее острые углы, чтобы не дразнить бернштейнианцев, чтобы не создавать повода к резкой внутрипартийной борьбе.
Во всей редакции «Искры» Плеханов резче всего был против «каучуковой» политики Каутского[42], против того, что последний печатает в органе партии ревизионистские статьи Бернштейна. На это обстоятельство мы имеем прямое указание самого Ленина. На втором Конгрессе Коминтерна, возражая Криспину на его ссылку на Эрфуртскую программу, Ленин сказал:
«В Эрфуртской программе ничего не сказано о диктатуре пролетариата; и история доказала, что это не случайность. Когда в 1902 – 1903 годах мы вырабатывали первую программу нашей партии, то перед нами все время был пример Эрфуртской программы, причем Плеханов… особенно подчеркивал именно то обстоятельство, что если в Эрфуртской программе нет речи о диктатуре пролетариата, то это теоретически неправильно, а практически является трусливой уступкой оппортунистам» [Л: 41, 248 – 249].
Эрфуртская программа Каутского была, таким образом, «примиренческой» программой, и совершенно естественно, почему Плеханов был не только противником такого примиренчества, но и противником того, чтобы хоть в какой-либо мере сгладить острые углы, «антидемократические» моменты в своем проекте.
Поэтому не Каутскому, а Геду он больше был склонен дать предпочтение, не методу замалчивания разногласия между ортодоксией и ревизионизмом вождей немецкой социал-демократии, а резкой и определенной тактике решительного межевания с оппортунизмом, которое проводили гедисты в своей борьбе с жоресистами; и нет никакого сомнения в том, что как Лафарг, так и Гед имели на Плеханова огромное влияние – по крайней мере, в вопросах о диктатуре и методах борьбы за конечные цели.
Проект Плеханова в силу такого расхождения, естественно, должен был встретить большую оппозицию.
Уже вопрос о том, начать ли программу с характеристики русских дел, или с анализа законов развития капиталистического способа производства, вызвал разделение голосов поровну (3 на 3). Выяснилось, что многие пункты подвергаются слишком резким нападкам и могут быть не приняты при голосовании по пунктам, поэтому, когда было внесено предложение о голосовании проекта по пунктам, Плеханов взял свой проект обратно и отказался от дальнейшего участия в обсуждении вопроса.