« Несмотря на свою антипролетарскую и антиреволюционную точку зрения , либеральная буржуазия может , своей оппозицией правительству , принести пользу революционному пролетариату и что , вследствие этого , мы поступили бы вопреки прямому и очевидному интересу революции , если бы раз навсегда повернулись спиной к этой буржуазии , сказав себе и другим , что от нее решительно нечего ждать теперь для дела свободы » [П: XIII, 345 – 346].
Может принести! Но она теперь не будет поддерживать борьбу пролетариата за Учредительное Собрание, за вооруженное восстание, а может ли, должна ли, имеет ли право пролетариат отказываться от своей задачи на том основании, что он этим «отпугнет» либералов? А что он отпугнет, – прекрасно сознавали не одни большевики.
«Для успеха вооруженного восстания необходимо то, что на языке предержащих властей называется деморализацией войска. А чтобы „деморализовать“ войско, необходимо иметь хоть часть офицеров на своей стороне. А чтобы иметь их на своей стороне, необходимо, чтобы вооруженному восстанию сочувствовало „общество“, к которому принадлежат также и офицеры. Вот почему всякая бестактная , – а следовательно, и ненужная, – выходка , уменьшающая сочувствие общества „ крайним партиям “, в то же самое время уменьшает шансы успеха вооруженного восстания » [П: XIII, 347 – 348],
– пишет он. Это верно, разумеется, если рассуждать абстрактно, но конкретно – это было совершенно пустое мудрствование. Никакая «тактичность» не спасла бы буржуазию от ее неизбежного «правения», которое уже было фактом; после октябрьского манифеста она тяготилась положением революционной крамолы и настойчиво хотела стать «оппозицией его величеству», пролетариату нельзя было безнаказанно не считаться с этим, не видеть этого.
На этом же чрезвычайно шатком тактическом «принципе» и было построено его отношение к вопросу о бойкоте Думы.
«Допустим, что тактика бойкота Государственной Думы, еще так недавно вызывавшая между нами такие горячие споры, была на самом деле наилучшей тактикой при данном настроении городов. Но по отношению к деревне это допущение очевидно невозможно. Всякий понимает, что при своей страшной политической неразвитости крестьянство совершенно неспособно было бы понять идею бойкота, и всякий должен понять также, что, при умелом воздействии на ход волостных выборов мы могли бы вызвать целый ряд таких столкновений крестьян с администрацией, которые в короткое время создали бы сознательную оппозицию в деревне. Этого одного было бы достаточно для того, чтобы отказаться от бойкота. А кроме того надо помнить, что выборная агитация в деревне выдвинула бы на сцену аграрный вопрос, обострение которого сразу придало бы революционный оборот всему делу. Если уж дорожить громким словом „бойкот“, то можно сказать, что лучшим средством бойкотировать идею Булыгинской Думы было бы составление крестьянских наказов, говорящих выборщикам, чтобы они выбирали только таких людей, которые согласились бы на передачу земли в руки народа и на созвание Учредительного Собрания, имеющего задачей урегулировать и узаконить эту передачу. От такого „бойкота“ Булыгинская Дума разлетелась бы в щепки, между тем как если бы мы захотели разгонять собрания крестьянских выборщиков, то от этого произошло бы только умножение черных сотен. Наша партия хорошо сделает, если примет во внимание это соображение при неизбежном, – вследствие изменения избирательного закона, – новом обсуждении вопроса о нашем участии в выборной агитации» [П: XIII, 350].
Наша партия вскоре приступила к обсуждению этого вопроса, и решила его, как увидим ниже, совсем в ином духе, чем того советовал Плеханов.
Но пока страна стояла перед неизбежным вооруженным восстанием и Плеханов не мог обойти этот вопрос. Рабочий класс не мог не вооружаться хотя бы для отпора «черносотенным гориллам». Вопрос о вооружении пролетариата стал вопросом практическим. Но
«недостаточно приобрести револьверы или кинжалы, надо еще научиться владеть ими. Революционеры семидесятых годов были большими мастерами в этом отношении, и нашим товарищам еще очень далеко до них. Нам необходимо как можно скорее пополнить этот пробел своего революционного образования . Умение хорошо владеть оружием должно стать в нашей среде предметом законной гордости со стороны тех, которые им обладают, и предметом зависти со стороны тех, которые его еще не достигли. Ввиду неслыханных зверств, совершаемых контрреволюционерами, мы в свою очередь должны быть готовы на все» [П: XIII, 352]. «Мы переживаем такое время, – говорит далее Плеханов, – когда, по известному французскому выражению, ружья, а следовательно, и револьверы, сами стреляют, но именно в такое время самопроизвольная стрельба ружей (и револьверов) может стать прямо гибельной для нашего дела» [П: XIII, 353]. «Что великие исторические вопросы разрешаются в конце концов только огнем и мечом, что пролетариату, не только русскому, но и западноевропейскому, нельзя будет обойтись без „критики посредством оружия“ [МЭ: 1, 422]» [П: XIII, 354],
это было доказано и признано задолго до революции.