«всем партийным организациям широко использовать избирательные собрания, но не для того, чтобы производить, подчиняясь полицейским ограничениям, какие бы то ни было выборы [в Государственную Думу], но чтобы расширить революционную организацию пролетариата и вести во всех слоях народа агитацию решительной борьбы с самодержавием» [Л: 12, 166].
Мартов утверждает, что Ленин на конференции согласился на бойкот лишь под давлением делегатов с мест. Если это и так, то оно в высшей степени знаменательно и лишний раз доказывает, что В.И. Ленин был одарен совершенно исключительным чутьем действительности. В Таммерфорсе в декабре, когда еще не были точно известны подлинные размеры поражения, он чувствовал это поражение и пытался строить тактику партии на этом еще недостаточно уясненном предчувствии. Во всяком случае спустя много лет Ленин в «Детских болезнях левизны» писал, что в то время как бойкот Булыгииской думы был правилен и обогатил пролетариат превосходным опытом, бойкот Первой Думы был ошибкой:
«Ошибкой, хотя и небольшой, легко поправимой, был уже бойкот большевиками „Думы“ в 1906 г.» [Л: 41, 18].
Но ни это совершенно справедливое мнение Ленина поздних лет, ни его таммерфорсское мнение не говорит нисколько против большевиков. Оно только показывает, до какой степени глубокая вера во временный характер поражения прочна была в сознании членов нашей партии. Только на передовых пунктах были заметны проявления наступающего спада революционной волны, а вся многомиллионная Россия еще поспевала к декабрю. Поэтому партия так решительно была настроена, поэтому делегаты заставили Ленина встать на защиту бойкота. До какой степени сильна была идея бойкота, показывает то обстоятельство, что даже меньшевики не осмелились до самого объединительного съезда практически приступить к нарушению тактики бойкота. Недаром Плеханов откровенно признал, что его точка зрения на Думу была неприемлема даже для его товарищей.
«Моя мысль [об участии в выборах] осталась неразвитой по той простой причине, что я сам считал ее неприемлемой для нашей партии. А неприемлемой для нашей партии она казалась мне потому, что критерий, которого я держусь в своих суждениях о нашей тактике, слишком непохож на тот, к которому прибегает в суждениях этого рода бóльшая часть моих товарищей» [П: XV, 55].
Каков тот критерий, которого придерживается Плеханов, – мы уже знаем: – развитие политического сознания рабочих и крестьян.
«Пусть мне докажут, что бойкот Думы даст новый толчок этому развитию, и я стану самым горячим сторонником бойкота, ни на волос не изменяя при этом себе, так как я останусь верен основному положению того, что я назвал бы, пожалуй, философией марксистской тактики: лучше всех других тот тактический прием , который больше всех других способствует развитию самосознания интересующих нас слоев населения » [П: XV, 55].
Рассуждая вообще, нет ничего плохого в этом принципе: – это – один из самых общих и самых основных тактических принципов партии пролетариата. Но для данного конкретного случая его необходимо было расшифровать. Расшифрованный большевиками, он, этот принцип, принял вид бойкота Думы. Было ли это справедливо? Несомненно. По крайней мере исходя из тех посылок, о которых я выше говорил.
Обратное решение было бы прямым признанием того, что революция кончилась, что она идет на ущерб. Какие имелись в начале 1906 г. данные для этого? Все говорило, наоборот, за то, что на ближайшее время следует ожидать новой волны, которую следует всеми силами и всеми средствами превратить в девятый вал для самодержавия. Ибо не только не были сколько-нибудь решены элементарные, жизненные вопросы пролетариата, – стояли нерешенными еще вопросы, которые подняли всю крестьянскую Русь, не удовлетворена была ни в какой мере даже радикальная буржуазия.
Демократическая революция не только не завершена, она только еще начинает в реальных, конкретных формах осуществляться и может быть реализована лишь Учредительным Собранием, которого и требует почти весь революционный народ.