Отсюда начинается теоретическое грехопадение Плеханова, и нужно полагать, именно здесь он начинает проявлять себя идеологом и теоретиком «технической интеллигенции», достигнув накануне войны особенных успехов на этом новом для себя поприще.
Я полагаю, не следует особенно много доказывать, как неверна эта схема. Плеханов до «Основных вопросов» в своем меньшевизме доходил до Геркулесовых столпов, до лозунга «полновластная Дума» и до призыва «ввести в избирательную платформу партии исправления действием», – т.е. до прямого призыва к дезорганизации.
И тот же Плеханов после «Основных вопросов» вел жестокую войну за гегемонию пролетариата, за партию и против ликвидаторства, против анархо-синдикализма, против богоискательства и махизма.
Все это никак не является идеологией технической интеллигенции, чему блестящее доказательство то, что во всех этих вопросах Плеханов шел рука об руку с Лениным, – на что верней компас!
Показателем того, что он при всем том медленно, но неуклонно правеет, явилось то, что составляло предмет расхождения между Лениным и Плехановым в эту эпоху: вопрос о единстве.
Если даже считать преувеличенными рассказы о его переговорах с группой Б. Савинкова, об объединении всех социалистических течений (в том числе и эсэровских) в единую социалистическую партию, то самый факт его сотрудничества в «Современнике» и его интервью в «Юге» достаточны, чтобы сказать, что от былого непримиримого революционного ортодокса осталась к концу Второго Интернационала лишь центристская страсть к «объединению», к собиранию воедино революционных и «социал-реакционных» течений.
Проблема собирания социалистических сил внутри страны – была той проблемой, которую решить в духе непримиримого интернационализма он не смог, по уже неоднократно указанным мною причинам, а решать ее в духе соглашений неизбежно должно было и привело к пересмотру многих деталей и частностей, к попыткам стирать по возможности острые углы, делающие «объединение» невозможным; и не в области теории, где Плеханов сохранял свою непримиримость долго еще после своего оборонческого грехопадения, а в области принципов практической политики были центризмом подточены многие из тех деталей, которые являются необходимыми опорными пунктами для соблюдения равновесия системы.
Если философия русского исторического процесса неудачна, – а она несомненно в некоторых своих частях не только неудачна, а прямо неверна и не научна, – то в этом можно видеть теоретическую ошибку, пример неправильного применения правильной формулы к действительности, но не более того.
Нельзя же не принимать в расчет его своеобразную теорию «сотрудничества», – скажут нам.
Я и не предлагаю отказываться от оценки этой теории; она может быть понята только как формула оборончества, которая развернулась впоследствии так пышно в его патриотических статьях. Но связь, которую устанавливают с его теоретическим наследством – фантастическая связь.