- Что не встаешь, дорогой мой, черноглазый. Все уже чай отпили давно, только ты спишь, - говорит ей ее толстая, дорогая няня.
- Что же сегодня заспался, мой Гулёк, - говорит сама баронесса, и входит в детскую, и смотрит на заспанные глаза Гулли. - Вставай, мой Гулёнок. - И она щупает ей пульс и смотрит, не горяча ли у ней голова, и так нежно целует ее.
- Муттерхен, - говорит Гулли (она знает, что баронесса любит, когда она зовет ее муттерхен. Ведь у баронессы нет никого: ни детей, ни внучек. Всех она давно схоронила, и только и есть у ней одна она названая дочка, татарочка Гулли). - Муттерхен, - говорит она, - мне снятся все странные сны... А что мой росток Божьего дерева? Муттерхен, ты не видала его, моя милая...
- Нет, не видала. Вставай, одевайся скорее и иди сама.
И Гулли бойко одевается, умывается и бежит - бежит к ростку Божьего дерева.
- Ну! как он вдруг вырос большим стволом...
Но на пути ей попадается веселая Груша.
- Ах! Гулен - встала... Милая моя! - и целует ее.
Но только что Гулли высвободилась и бежит в сад, как перед ней встает добрая хохотушка Соня.
- Ах! барышня, барышня дорогая моя. Дай поцелую ясные глазыньки.