Тут интересно напомнить, как представители «натуральной школы» мыслили себе задачу воспроизведения петербургских панорам. Уже в предисловии к сборнику «Физиология Петербурга» (ред. Некрасова) они считали, что главное внимание должно быть сосредоточено не на описании, но на характеристике города преимущественно со стороны нравов и особенностей народонаселения. Оттого «они» (т. е. составители книги) совершенно чужды всяких притязаний на поэтический и художественный талант; цель их самая скромная — составить книгу вроде тех, которые так часто появляются во французской литературе.
Описание Помяловского представляет собою фазу более широкую. У него всякий «эстетический объективизм», который еще так силен у авторов «Физиологии Петербурга», у Григоровича («Петербургские шарманщики»), у Гребенки («Петербургская сторона»), совершенно исчезает.
Социальный анализ — вот основная цель этого описания «громадного каменного брюха — дома, ежедневно поглощающего множество припасов».
«Одни нижние этажи употребляют до восьми телег молока, огромное количество хлеба, квасу, капусты, луку и водки. На дворе беспрестанно раздаются голоса и гул, слышен колокольный звон к обедне, стук и гром колес по мостовой, в аптеке ступа толчет, внизу куют, режут, точат и пилят, бьют тяжко молотом по дереву, по камню, по железу, кричат старцы о построении храмов господних, менестрели и труверы нашего времени вертят шарманки, дуют в дудки, бьют в барабаны и металлические треугольники, танцуют собаки, ломаются обезьяны и люди; полишинеля чорт уносит в ад, приводят морских свинок, тюленя или барсука, все зычным голосом, резкой позой, дикой рожей силится обратить на себя внимание людское заработать грош, а франты летят по мостовой, ступа толчет в аптеке и тяжко-тяжко бьет молот по дереву, по камню, по железу… Так в большей части Петербурга; отрепье и чернорабочая бедность на дне столицы, на них основался достаток, а чистенькая бедность под самым небом».
В ритмической прозе этого мастерского описания социолог-исследователь идет рука об — руку с демократическим художником в раскрытии основных экономических пружин социальной динамики городской улицы. Отсюда беглое и вместе с тем столь многозначительное обобщение автора.
В этом громадном доме на Екатерининском канале описывается только одна квартира среднего этажа с окнами на улицу, которую занимает семья чиновника Игната Васильевича Дорогова. Но основная тенденция Помяловского, судя по дальнейшим его произведениям и по некоторым персонажам, выведенным в «Молотове» (Череванин и др.), сводилась к охвату всех этажей, в особенности к изображению подвалов.
«Молотов», очевидно, является составной частью трилогии, которая должна была показать историю возникновения и развития нашего разночинства, нашего «третьего сословия» и демократической интеллигенции. Последней части этой трилогии Помяловский так и не успел написать. Но даже в этих двух частях, в «Мещанском счастье» и «Молотове», заключается значительная социальная тема.
2
Как Тургенев в «Дворянском гнезде» дал колоритнейшую, всеобъемлющую историю дворянского рода Лаврецких, — так и Помяловский в «Молотове» дал историю разночинской семьи во всех ее фазах за сто лет. Начинается она с момента, когда основоположник этой семьи «шил дрянные сапоги, а старуха его пекла дрянные пироги, и такими трудами праведными они поддерживали с бедой пополам всю свою дрянную жизнь».
Шаг за шагом Помяловский показывает генеалогию Дороговых, всю эту метаморфозу от прадеда-конюха и прабабки-мещанки, до положения, в котором «невозможно подозревать, что предки их стояли некогда на такой низкой общественной ступени». Вместе с диалектикой роста этой семьи показывается вся ограниченность идеала, к которому стремились поколения Дороговых.