1.10. Как блистателен пример гуманности Гнея Помпея, и сколь жалок случай, когда желаемая гуманность не состоялась! Ведь голова того, кто покрыл виски Тиграна знаками царской власти, была лишена трех триумфальных венков, и во всем мире, которым он еще недавно владел, не нашлось места для его захоронения. Голова, отделенная от тела, была доставлена, словно подарок из египетской сокровищницы, к великому сожалению победителя. Потому что когда Цезарь увидел ее, он забыл о том, что перед ним враг, но вспомнил, что это — его тесть, и оплакал Помпея, его дочь и себя. Он распорядился кремировать голову Помпея в изобилии самых роскошных и дорогих благоуханий. Если бы дух божественного принцепса не был столь кротким, а его уже считали опорой Римской империи — так Фортуна управляет смертными, — и он бы остался непогребенным. Когда Цезарь услышал о смерти Катона, он сказал, что помешал Катону своей славой, а Катон ему своей. Наследство Катона он оставил его детям в сохранности. И жизнь Катона была бы не менее значима даже в сравнении с божественными деяниями Цезаря.[355]О смерти Помпея в 48 г. до н. э. см. у Ливия (Периохи, 112) и Лукана (IX. 1032–1108), о смерти Катона (46 г. до н. э.) — у Плутарха (Катон Младший, 72; Помпей, 80).
1.11. И душа Марка Антония остается неясной без понимания такой гуманности. Он ведь передал тело Марка Брута своему вольноотпущеннику для похорон и, чтобы сожжение выглядело более почетным, приказал накрыть тело своим плащом, расценив, что поверженный враг уже вне ненависти. А когда узнал, что вольноотпущенник украл плащ, впал в ярость и немедленно наказал его, предварив свои действия такими словами: «Ты что, не знал, какого мужа я доверил тебе для похорон?» Поля при Филиппах были свидетелями его отважной и благочестивой победы, но не слышали таких слов, исполненных благороднейшего негодования.[356]Случай 42 г. до н. э. Ср.: Плутарх. Антоний, 22; Брут, 53.
Внешние примеры
Внешний пример 1.
Ведомый воспоминанием римского примера в Македонии, я должен вознести хвалу нраву Александра. Его мужество на войне снискало ему бесконечную славу, а его снисходительность — исключительную любовь. В ходе своих упорных походов он увидел многие народы, и вот однажды в каком-то месте его захватила снежная пурга, и он, сидя возле огня в высоком кресле, заметил македонского солдата, изношенного возрастом и оцепеневшего от сильного холода. Не руководствуясь своим положением, но исходя из возраста и его, и своего, он спустился с кресла и руками, которые сокрушили Дария, пристроил скрючившегося от холода воина на свое место, заметив, что для персов занять царский трон означало казнь, а для него — возвратить здравие. И разве удивительно, что многие столько лет счастливо служили под его предводительством, если прежде всего он заботился о жизни простого воина, а не о своем величии?
И он же, не уступающий никакому человеку, но лишь природе и судьбе, хотя и был измучен жестокостью болезни, приподнялся на локтях и вытянул вперед правую руку для всех, кто пожелал бы коснуться ее. И кто бы не подошел, чтобы поцеловать эту руку, уже обессиленную роком, но все же достаточную для командования самым большим войском и более живую уже и не силой духа, но человечности?[357]327 г. до н. э. Ср.: Курций Руф VIII.4.15. О болезни Александра (323 до н. э.): Курций Руф, Х.5.3; Арриан. Поход Александра.
Внешний пример 2.
Расскажем также о менее стойкой человечности, но столь же достойной внимания и связанной с афинским тираном Писистратом. Некий юноша, воспылавший любовью к его дочери, еще девушке, как-то прилюдно ее поцеловал. Разгневанной супруге, потребовавшей казнить молодого человека, Писистрат ответил так: «Если мы убьем тех, кто нас любит, что же делать с теми, кто нас ненавидит?» Никак не согласуется это высказывание с тираном!
Таким вот образом перенес он оскорбление, нанесенное дочери, а нанесенное ему — еще более достойно. Когда его друг Фрасипп за обедом бесконечно его оскорблял, Писистрат удержал от гнева и свой дух и свой язык, так что можно было подумать, будто он — какой-то придворный льстец, которого бранит тиран. Когда же Фрасипп собрался уходить, Писистрат, опасаясь, что тот слишком рано покидает стол, попытался удержать его по-дружески. А Фрасипп, преисполненный возбуждения и отравленный собственной злобой, плюнул ему в лицо, но даже этим не заставил его ответить на обиду враждебностью. Напротив, Писистрат даже сдержал сыновей, которые рванулись защитить честь отца. На следующий день, когда осознавший свою вину Фрасипп попытался покончить с собой, Писистрат пришел к нему и отвратил его от этого намерения, пообещав, что они останутся прежними друзьями. Даже если бы он не совершил более ничего, достойного памяти, уж только этими действиями он заслужил одобрение потомков.[358]О Писистрате (тиран 561–528 до н. э.) см. у Сенеки (О гневе, III. 11.4).