— Если ты останешься здесь, Микон, то рано или поздно Кринипп будет вынужден выдать тебя финикийцам, которые прибьют твою кожу к воротам карфагенского порта. Наши лица — мое, твое, Дориэя, Турмса и моего лучшего рулевого — хорошо известны их лазутчикам. Финикийцы очень умны и коварны и наверняка придумали, как захватить нас, если мы паче чаяния доберемся до Массалии.
— Но мы же не собираемся плыть туда! — вскинулся Дориэй.
— Конечно, нет, — успокоил его Дионисий. — А они так считают потому, что верят слухам. Вот и пометили наших людей, чтобы при случае их было легче схватить и казнить за пиратство. И греки теперь уже не смогут нас защитить — они не посмеют открыто выступить на стороне морских разбойников. Поняли, отчего так разволновался Кринипп?
Он ущипнул себя за руку, словно желая проверить, хорошо ли натянута кожа, и продолжал:
— Даже если мы достигнем Массалии, куда — успокойся, Дориэй! — мы вовсе не собираемся, может случиться так, что спустя много-много лет какой-нибудь из наших гребцов — тогда уже беззубый старик — окажется на палубе торгового судна, которое случайно будет остановлено боевым кораблем финикийцев. Они велят ему обнажить спину и увидят на ней знак, о котором сам он уже давным-давно позабыл. И вот спустя каких-нибудь несколько часов его кожа будет красоваться на рее, а несчастный — вопить и извиваться от боли на корме, пока не изжарится на солнце, хотя милосердные финикийцы и станут время от времени поливать его соленой водой.
Нам всем стало не по себе. Дионисия рассмешили наши вытянутые физиономии, и он поучающе сказал:
— Человек, который запускает руку в дупло с дикими пчелами, чтобы полакомиться медом, знает, на что идет. Вы все прекрасно понимали, когда присоединились ко мне.
В этих словах было некоторое преувеличение, но спорить нам не хотелось. Мы и впрямь ничем не отличались от Дионисия и его людей — по крайней мере в глазах финикийцев… Тут к нам подошел рулевой и, смущенно почесывая нос, сообщил, что сюда просятся хозяйка дома и еще какая-то женщина. Дионисий забеспокоился, задрожал и крикнул:
— Нет-нет, я не хочу видеть эту женщину!
Но Арсиноя уже стремительно вбежала в комнату, едва не сорвав с двери портьеру. В руках у жрицы был пушистый комочек, который она с восторгом протянула мне: