Дионисий улыбнулся и ответил:
— Ты изрек золотые слова, о истинный потомок Геракла!
Дориэй понял его буквально и горделиво приосанился, но я подозревал, что Дионисий имел в виду следующее: наделив Геракла силой и мужеством, боги обделили его разумом.
Времени у нас оставалось в обрез, и Дионисий попросил меня проверить по описи, не присвоил ли Кринипп добычи больше, чем ему полагалось. Дориэй заявил, что не собирается никуда вламываться и никого убивать не станет, так как это ниже его достоинства. Остаток ночи он хотел провести со своей супругой Танаквиль, чтобы попрощаться с ней и обговорить те пароли и знаки, которые должны были указать сыновьям Танаквиль в Сегесте и сиканам в лесах, что время восстания пришло. Он охотно согласился проследить за тем, чтобы Арсиноя и ее пожитки вовремя попали на корабль, но я не мог полностью положиться на него и попросил Микона, чтобы тот приглядывал за Дориэем, а также позаботился о кошке, которая должна была отплыть вместе с нами.
Все прошло без сучка и задоринки — как мы и предполагали. Стража в доме Криниппа не оказала никакого сопротивления и сложила оружие по первому же требованию. Люди Дионисия связали стражникам руки и от души их избили, чтобы никто не заподозрил сговора. Аккуратный Кринипп оставил на видном месте ключ, дабы нам не пришлось выламывать огромный замок из красивых дверей, ведущих в сокровищницу. Наконец мы добрались до наших богатств, и моряки, шатаясь под их тяжестью, вынесли сокровища через городские ворота на берег под улюлюканье ночной стражи. Довольно много крупных и неудобных предметов Дионисий собственноручно разбросал по полу — это были прощальные дары для Криниппа и его семьи. Но сделал он это скрепя сердце, только ради того, чтобы не нарушать данное тирану слово. Меня тоже охватил праведный гнев, когда я увидел, сколько драгоценных вещей даром достанется алчному Криниппу.
Дионисий, однако, попросил меня успокоиться и растолковал, что грабить всегда гораздо легче, чем сбывать обагренную кровью добычу за разумную цену. Наши потери, сказал он были им предусмотрены еще в ту минуту, когда сокровища оказались в подвалах Криниппа.
Моряки, хотя их было немало, трудились не покладая рук. Они перетаскивали на корабли жертвенное мясо с алтаря Посейдона и, по-моему, последний раз вершили в городе правосудие: из некоторых домов раздавались крики и стоны. Но Дионисий делал вид, что ничего не слышит, и, озабоченно хмурясь, следил за тем, как грузятся на борт оливковое масло и горох. Он махнул рукой даже на то, что многие притащили на корабли меха с вином. Когда же женщины запричитали слишком уж громко, Дионисий ограничился следующим замечанием:
— Они оплакивают своих мужей, которые уходят в море. Плач и стенания — естественное поведение женщин, и мы не можем велеть им замолчать. Я уверен, что скоро они будут смеяться от радости, баюкая красивых и здоровых малышей. Похоже, нас еще долго будут помнить в Гимере!
Ему, так же как и мне, было грустно расставаться с Гимерой, где мы пережили столько радостных минут!
Мы покидали город последними. Убедившись, что Дориэй, Арсиноя и Микон уже на корабле, Дионисий Дал знак своим людям, которые быстро расправились с городской стражей, недоброжелательно наблюдавшей со стен за нашим отплытием. Как мы и условились с Криниппом, моряки обильно полили землю кровью, причем проделали они это весьма усердно, желая, наверное, хоть как-то заглушить боль разлуки с женами и городом. На память о Гимере они с большим трудом сняли каменного петуха с городских ворот и доставили его на один из кораблей.