Люди Дионисия ехидно смеялись в ответ, толкали его и пытались стащить с него браслеты. Но Дионисий запретил им оскорблять достойного пленника и сказал:
— Ты, должно быть, занимаешь высокое положение, поэтому я прикажу убить тебя мечом, причем убить быстро, хотя ты, видимо, и не подарил бы нам столь легкой смерти, окажись мы в твоих руках. Но ты сможешь уцелеть и вернуться домой, если укажешь нам путь в безопасные воды.
Этруск ответил:
— Надо мне было поверить в приметы, когда вчера вечером я увидел свернувшегося крота и когда черные мухи кусали меня на восходе солнца так, что я проснулся. Однако же я не придал этому значения и теперь расплачиваюсь за свое легкомыслие. Лучше бы мне утонуть вместе с кораблем, на который занесла меня судьба. Впрочем, человеку, дожившему до моего возраста и привыкшему к роскоши, не хочется думать о смерти. Поэтому я и схватился за протянутое мне весло, не слишком хорошо понимая, что именно я делаю.
Дионисий долго смотрел на рассекающие волны вражеские военные корабли, которые сигналили друг другу щитами, а затем приказал рулевому увеличить скорость. Когда же тот ответил, что гребцы совершенно выбились из сил и им даже некогда перевести дух, Дионисий велел ему замолчать и выполнять распоряжения. И вскоре нам удалось сильно вырваться вперед, тем более что преследующие нас суда двигались сомкнутым строем и гребли равномерно, учитывая скорость самого тихоходного корабля. Наши гребцы едва дышали, многие теряли от усталости сознание, и даже пятидесятивесельник едва поспевал за нами; Дионисий же громким голосом хвастался успехами фокейцев в судостроении: вот, мол, какой быстроходный и прочный корабль построен на верфи в Гимере.
Затем он извинился перед этруском, что не обращает на него внимания, и добавил:
— Я не хотел обидеть тебя. Конечно, корабль требует внимания, однако ты очень скоро погибнешь, и тебе не придется мучиться долгим ожиданием.
Наш благородный пленник обливался от страха холодным потом, и голова Горгоны на его груди вовсе не успокаивала его. Своего поведения он очень стыдился и также попросил у Дионисия прощения:
— Я ведь не моряк и не воин. Я разбираюсь в счете, знаю толк в горном деле и служу начальником порта. Я умею обучать рабов трудиться на шахте, умею находить в горах залежи руды. Только из тщеславия поднялся я на палубу сторожевого корабля, ибо хотел прославиться, победив вас. О боги, и зачем я полез в военные дела? Разве мало у меня занятий на берегу?
Закрыв один глаз левой рукой и высоко подняв правую, он произнес молитву на своем родном языке, а потом, немного успокоившись, грустно улыбнулся и сказал: