— Тебе, конечно, виднее, Дориэй, как сейчас следует поступать, и я вовсе не хочу отвлекать тебя от государственных дел, но осмелюсь все же напомнить, что наши сокровища остались возле памятника и пастухи из Эрикса могут их разграбить.
Дориэй вздрогнул и ответил:
— Да-да, я совсем позабыл об этом. Надеюсь, что мой отец доволен и душа его спокойна. Теперь нужно, чтобы имя этого сомнительного Филиппа было стерто и заменено вот какой надписью: «В память Дориэя, отца Дориэя, царя Сегесты, лакедемонянина, когда-то самого красивого мужчины во всей Греции и трехкратного победителя Олимпийских игр, а также в честь всех колен рода Геракла». Спроси людей в Сегесте, не станут ли они возражать против этого.
Мы с Дионисием объяснили сыновьям Танаквиль, о чем идет речь, и они, с облегчением вздохнув, сказали, что не имеют ничего против того, чтобы ошибка была исправлена. Они были явно рады, что Дориэй не требует большего.
Потом Дориэй сказал:
— Сокровища мне не нужны, а Арсиноя и сама прекрасно со всем справится — ведь она сейчас в окружении мужчин, а с ними она всегда умела находить общий язык. Однако меня беспокоит Кримисс, который ожидает моего возвращения у памятника моему отцу. Надо его привести обратно в город. Может быть, кто-нибудь сделает это вместо меня? Я ужасно устал после битвы, и мне не хочется идти так далеко.
Но никто из жителей Сегесты не выразил такого желания, а фокейцы только качали головами, жаловались на многочисленные раны и уверяли, что едва держатся на ногах.
Тогда Дориэй вздохнул и сказал:
— Бремя царской власти — тяжелое бремя. Я чувствую, что мне суждена одинокая жизнь в окружении простых смертных, и не на кого мне будет положиться. Но царь — слуга своего народа, и, следовательно, он прежде всего слуга самому себе. Так что другого выхода нет, и мне самому придется пойти за псом. Я не могу его обмануть — он отдался под мою защиту и лизал мне ноги.
Танаквиль расплакалась и запретила ему идти, фокейцы смотрели на него широко открытыми от изумления глазами, а Дионисий сказал, что он безумец. Но Дориэй велел открыть ворота и один вышел из города. Плечи его опустились от усталости, так что щит бился о поножи, а меч волочился по земле. Свой султан он потерял в пылу боя, и вся его одежда и оружие были красными от крови.