Я ответил:
— Все очень сложно. Разумеется, я солгу Арсиное, если сделаю вид, будто понятия не имею, куда подевалась ее любимая кошка. Но я так привязан к своей жене, что не хочу делать ей больно, рассказывая о совершенном мною жестоком поступке. Ради Арсинои я промолчу, но даже такая ложь навсегда останется со мной и будет жечь мне сердце.
Анна рассеянно дотронулась до своей груди, прислушалась к биению сердца и призналась:
— Да, ты прав, Турмс, ложь обжигает человеку сердце, и я уже чувствую жжение.
Но при этом она странно улыбнулась, посмотрела на меня и воскликнула:
— О, как приятно мне лгать ради тебя, Турмс!
И она убежала. Мы порознь вернулись в пещеру и больше никогда не говорили об этом. Арсиноя какое-то время горевала о кошке, но потом забыла о ней: у нее было множество забот с детьми. Кроме того, она оплакивала кошку не потому, что жалела ее, а из-за уязвленного тщеславия: ведь она потеряла то, чего не было ни у кого из сиканов. Что же до меня, то я совсем не скучал без льстивого кошачьего мурлыканья.
4
На берегу реки разбил свой лагерь тирренский купец. Обычно он на небольшом корабле привозил в Панорм соль, платил там налог, а потом грузил товар на ослов и отправлялся в глубь сиканских лесов. С ним были три раба и слуги. Они разожгли большой костер, чтобы отпугнуть диких зверей и одновременно выказать свое миролюбие, прикрепили к мешкам с солью ветки деревьев и легли спать, зажав такие же пышные ветви в руках. Они были очень встревожены, так как о сиканах ходили леденящие кровь слухи, хотя никто никогда не утверждал, будто те способны убить человека, прибывшего к ним с зеленой веткой в руке.
Не нарушая их сна, мы бесшумно подошли в лагерю и тихо расположились у костра в ожидании рассвета. Сиканы в сравнении с прочими людьми были очень молчаливы, но несколько раз мне приходилось слышать, как они болтают — быстро, глотая слова, бездумно.