— Я слишком долго пользовался твоим гостеприимством, Терций Валерий, поэтому мне не хотелось бы утруждать тебя еще и составлением рекомендательных писем. Я собираюсь сам позаботиться о себе, а послание римского сенатора, по моему мнению, только помешает мне завести дружбу с высокопоставленными этрусками. Будет лучше, если там не узнают о моих связях в Риме, хотя, поверь, я очень высоко ценю твое расположение.

Мне кажется, Терций Валерий понял, что я хочу оставить за собой право выбора и в зависимости от обстоятельств — стать сторонником или противником Рима. Но он так любил свой город, что не верил в возможность предать его.

Он положил мне руки на плечи и сказал, что спешить с путешествием не следует, ибо другу всегда найдется место у его очага. Но несмотря на дружелюбный тон, которым это было сказано, я понимал, что он радуется моему отъезду. По какой-то причине оба они с Арсиноей хотели, чтобы я побыстрее покинул Рим.

Мое самолюбие было задето, и я твердо решил не брать у него денег, а обойтись своими сбережениями и за время странствий даже увеличить свое состояние. Вот как получилось, что из-за Арсинои я лучше узнал жизнь, ибо отправился скитаться и вынужден был собственными руками зарабатывать себе пропитание, чего прежде мне делать не приходилось. В результате мое путешествие стало своеобразной школой и помогло мне познакомиться с жизнью простых людей цивилизованного мира.

Я сменил свою красивую обувь на римские сандалии с толстыми подошвами, надел простой хитон и серый шерстяной плащ. Волосы у меня уже отросли, и я собрал их на затылке в пучок. Арсиноя смеялась до слез, увидев мое новое обличье. Ее веселье немного скрасило нашу разлуку, печальную для нас обоих. Терций Валерий сказал:

— Ты прав, Турн: внизу, на земле, можно иногда увидеть больше, чем сверху, с крыши храма. В твоем возрасте и у меня были мозоли на руках, а ладони шириной с лопату. В этой одежде я начинаю уважать тебя еще больше, чем раньше.

5

В Вейи, ближайшем из этрусских городов, я пробыл до лета; все там у меня сложилось весьма удачно. Я остановился на приличном постоялом дворе, где никто не проявлял излишнего любопытства и не спрашивал, куда я хожу и чем занимаюсь, как это принято у греков. Прислуга, молчаливая и вежливая, очень меня устраивала. В общем, у Вейи не было ничего общего с шумными и яркими греческими городами; казалось, я очутился в другом мире. Постоялый двор был довольно скромный, что соответствовало моему внешнему виду, но, несмотря на это, там не было принято есть пальцами, и слуга ежедневно клал около моего блюда серебряную вилку с двумя зубьями; видимо, ему даже в голову не приходило, что ее могут украсть.

Я старался не заводить лишних знакомств, много бродил по городу, наслаждался свежим воздухом. Люди там вели себя скромно и были вежливы и предупредительны. Я чувствовал себя замечательно, постоянно сравнивал Рим с Вейи, и первый казался мне городом варваров. У меня сложилось впечатление, что жители Вейи были того же мнения, хотя я ни разу не слышал, чтобы они плохо отзывались о Риме; вернее сказать, они жили так, как будто Рим вовсе и не существовал и не было у них с этим городом мирного договора на двадцать долгих лет.

В первое же утро, выйдя на прогулку подышать воздухом, который после насыщенного болотными испарениями воздуха Рима был как чудодейственный бальзам, оказался я на небольшой площади и сел там на истертую каменную скамейку. Люди спешили куда-то по своим делам; торговец вел осла с красивой бахромой на голове и с тюками овощей на спине; крестьянка разложила на чистом полотенце головки сыра на продажу. У меня захватило дух — я вдруг осознал, что раньше пережил уже мгновения подобного счастья. Узнал я также барельефы из глины, украшавшие дома. Потом я встал со скамьи и решительно свернул за угол хорошо знакомой мне улицы. Передо мной предстал высокий храм; его фасад с колоннадой я уже когда-то видел.