1
Когда я снова подошел к дому патриция Терция Валерия, то увидел, что старые столбы у ворот были починены и заново выкрашены. А шагнув в атрий, я просто не узнал его — так там все блестело и сверкало и так много появилось там всякой новой мебели. Бассейн украшала бронзовая фигурка танцовщицы, лишь слегка прикрытой покрывалом, а дорогая сердцу Терция Валерия воловья упряжка из обожженной глины была задвинута в самый темный угол. Я неторопливо рассматривал все это, чтобы выиграть время и успокоиться перед беседой с Арсиноей, которая выбежала мне навстречу. Я был так взволнован, что сердце едва не выпрыгивало у меня из груди.
Спустя несколько мгновений Арсиноя в растерянности прикоснулась к своему плащу римской матроны и, глядя в пол, сказала:
— Ах, Турмс, как же ты напугал меня своим неожиданным появлением! Я, конечно, многое должна тебе объяснить, но в моем нынешнем положении мне ни в коем случае нельзя волноваться, потому будет лучше, если ты вначале встретишься с дорогим Терцием Валерием, а уж потом мы с тобой поговорим.
Она быстро ушла в глубину дома, разразилась плачем и стала громко звать своих служанок. Услышав ее плач и крики, с палкой в руках примчался Терций Валерий. Он так торопился, что даже выронил груду восковых табличек, принесенных им из сената. Узнав меня, он опустил палку и спросил удивленно и неуверенно:
— Это ты, Турмс? А я думал, ты уже никогда не вернешься. Ведь мы были убеждены, что ты погиб вместе с кораблем, который затонул во время бури. Арсиноя встретила одного моряка, когда в отчаянии бегала по городу, чтобы хоть что-нибудь узнать о тебе. Возложив руку на мой очаг, он поклялся, что судно утонуло. Мы тоже пережили здесь тяжелые дни во время осады Рима племенами вольсков, но все же не сразу поверили этой скорбной вести. Однако он был так убедителен, когда утверждал, что своими глазами видел, как ты, нахлебавшись воды, утонул…
Я спокойно сказал, что не мог из-за осады послать им письмо, и добавил, не сочтя нужным скрывать свою досаду, что по-видимому никто тут не страдал от моего молчания и что было бы лучше, если бы я никогда не вернулся в Рим.
Терций Валерий поспешно проговорил:
— Нет-нет, дорогой Турмс, не пойми меня неправильно. Мы всегда рады видеть тебя в этом доме как друга и гостя. Я очень рад, что ты жив и, судя по всему, здоров. Впрочем, юридически твое появление ничего не меняет, так как Арсиноя сама призналась мне, что между вами никогда не было взаимопонимания, и что только обстоятельства вынуждали ее повсюду сопровождать тебя, поскольку у нее никогда не было другого опекуна. Она горячо стремилась вернуться в родной город, из которого судьба так жестоко вырвала ее в молодые годы… Гм, так о чем это я? Я не держу на тебя никакой обиды, да и Арсиноя не чувствует к тебе неприязни. Ведь ваш супружеский союз никогда не был оформлен законным образом и уж никак не соответствовал римскому праву. После того как ее богиня снова, невзирая на мои преклонные года, сделала из меня мужчину, я счет необходимым и даже обязательным вступить с Арсиноей в брак, особенно учитывая ее нынешнее положение. За это время, несмотря на жестокие лишения, которые все мы пережили, я стал моложе на десять, если не на все двадцать лет. Ведь согласись, Турмс, что я прекрасно выгляжу!
И этот прежде такой рассудительный старик, раздувшись от гордости, принялся топтаться передо мной, как петух перед своими драчунами-соперниками. Сморщенная кожа складками свисала у него с подбородка. Теперь он не носил бороду, а свою сенаторскую тогу с пурпурной каймой кокетливо, словно тщеславный юноша, поддерживал одной рукой. Я не знал, плакать мне или смеяться, такое это было жалкое зрелище.