Я подбежал к матросу, получил синий конверт и вскрыл его с сердечной дрожью.
Подписано: «Ганс Кобулер».
Профессор извинялся за неудавшееся свидание и посылал мне свои и своей дочери пожелания счастливого пути.
У меня закружилась голова. На этой палубе судна, среди звуков музыки и воя расходившегося мистраля, который вырывал у меня из рук листок, мне казалось, что я снова вдыхаю аромат духов Фредерики и слышу дорогой голос: «Счастливого пути, доктор!..».
Несколько долгих минут простоял я, склонившись на борт, и глядел, как зачарованный, на сверкающую поверхность воды.
Но Лефебур вернулся и хлопнул меня по плечу:
— Не плохие вести, дружище? Наверное от твоей подружки? Это видно по твоей физиономии. Счастливец! А кстати, знаешь, что происходит? Нас задерживают. И мы ожидаем курьера министерства, который решит нашу судьбу. Будьте готовы сняться с якоря завтра 8 утра, — говорят по беспроволочному. «Старика» чуть не хватил удар: он хотел ослушаться и все-таки уйти. Но подожди минутку: я пошлю к чорту всех этих идиотов, которые смотрят на нас. Они осточертели нам со своей музыкой. Раз мы не уходим сегодня.
При таких-то тревожных обстоятельствах вошел я в контакт со своими сослуживцами и с ученым персоналом «Эребуса II». Множество гипотез, которые с волнением строились всеми по поводу задержки судна, создавали атмосферу сближения, окутавшую и меня. Эти несколько часов общего волнения сделали больше для моего знакомства с судовым обществом, чем сделали бы несколько дней обычных визитов.
Двое из моих новых компаньонов (кроме Лефебура) казались мне особенно симпатичными: минералог Исидор Грипперт, молодой человек, лет тридцати, с круглыми очками на близоруких глазах, который интересовался также астрономией — моя «скрипка Энгра»[15] и геолог-палеонтолог Максим Вандердааль, северянин[16], как и я.
Прежде чем провести на якоре у Бельгийской набережной свою первую ночь на судне, которое должно было качаться теперь на разбушевавшихся волнах Средиземного моря, я воспользовался этой отсрочкой, что-бы послать «Гансу Кобулер, отель «Кларидж», Париж», длинную, очень любезную телеграмму. По какой-то административной тонкости почтовое отделение «Эребуса II», которое, между прочим, получило беспроволочную на мое имя, не имело права передавать частных телеграмм с тех пор, как судно было задержано. Пришлось бежать на городской почтамт.