Есть еще и другие делегаты, но — мелкие сошки— они не принимают участия в игре.
Делегаты в ожидании начала заседания слоняются по залу, записывая на ходу (можно было подумать мадригалы какой-нибудь хорошенькой машинистке), царапают что-то своими вечными перьями на вырванных из блокнота листиках, которые тут же отсылают в соседний зал для зашифровки.
Это уголок дворца, где каждая официальная небрежность становится достоянием всего мира. Потому что дипломатия работает полным ходом, и каждый просит инструкций у своего правительства. Шифровщики завалены работой. Все аппараты потрескивают, как в столичном центральном телеграфе. Каждый специальный провод безостановочно передает сообщения туда и обратно, доводя до истощения молекулы металла.
А па другом конце каждого провода, исходящего из Женевы, этого искусственного мозга человечества, там, в этих нервных центрах каждой страны, золотая лихорадка усиливается с часу на час. Гипнотизирующий болид сверкает на горизонте всех алчных мечтаний.
XVI. ФРЕДЕРИКА.
Если бы у меня оставались угрызения совести от моей нескромности, они бы исчезли после обеда на авеню Вилье с Жаном-Полем и управляющим банком. Оба они положительно ликовали, радуясь этой неожиданной развязке.
— Никогда невозможно предвидеть, что кончится хорошо, а что плохо, — говорил господин Хото, накалывая анчоус на вилку. — Вот, например, этот секрет, который мы считали необходимым: если бы он не был нарушен, Жермен-Люка не реагировал бы таким образом, он бы продолжал политику своих предшественников… Если бы не этот матрос-журналист, бош…
— А вы этому верите?
— Почему же? Это довольно правдоподобно.
— Ну-у… Я телефонировал сегодня утром в Шербург, капитану Барко. Ни один из матросов не бежал из военной тюрьмы. Следовательно, бежал кто-либо другой… из стражи… из штаба судна.