Рекламные авто проехали и удаляются по улице Риволи. Но вот, гул снова растет, ширится, подобно гулу прилива, к нему присоединяется гудение аэропланов, украшенных кокардами, которые вьются, как бы играя в небесах. А ниже, под деревьями авеню, рождается в торжествующей синеве желтая масса, сверкающая на солнце: на уровне крыш расположенных вблизи зданий, увешанных флагами, тихонько скользит к нам огромный дирижабль, в свою очередь бросающий в толпу крики громкоговорителей.
Но их апокалипсические голоса тонут в ураганном реве толпы (на площади, сплошь усеянной движущимися головами по обе стороны прохода, собралось около пятнадцати тысяч зрителей), любующейся этим потрясающим шествием. Три броневика в ряд, занимая всю ширину авеню, ползут по деревянной мостовой. Из-за их брони, украшенной цветами, выглядывают дула семидесятипятимиллиметровых орудий. За ними взвод конной республиканской гвардии, с трубачами впереди…
Боевое снаряжение! Но ни один француз не ошибется. Это не нелепое опасение совершенно неправдоподобного нападения, попытки экранного бандитизма овладеть миллиардами, — это символ, ясно выраженное намерение защищать золото от внешних врагов. Трубы звучат, как эхо, распространяя энтузиазм.
Вся толпа чувствует: кончена колеблющаяся, несвязная политика слабости и двусмысленностей, которая привела страну на край гибели. Кончено! С поднятием франка восстановилось полное доверие верхов и низов. Бедняк, долго гнувший спину под бременем нищеты и вдруг неожиданным поворотом судьбы осыпанный золотом, выпрямляется с непринужденной авторитетностью; так же выпрямлялись политики, некогда парализованные и бестолковые, сразу сумевшие действовать и управлять.
Вся толпа чувствует это и радостно приветствует небесного цвета каски гвардейцев, которые в полной походной форме тесным кольцом окружают броневики. Крики «Да здравствует армия! Да здравствует Франция!» прорываются сквозь волны торжественных маршей, гудят, как ураган, в то время, как по два в ряд тянутся военные грузовые автомобили… Под их парусиновыми чехлами скрывается золото, невидимое, но как бы излучающее славу.
— Возвращение заимфа! — прошептала Фредерика.
Да! Как и она, я вспомнил эту сцену из «Саламбо», где карфагеняне, стоя на стенах своего города, провожали глазами Мато, который с покрывалом Таниты уносил сокровища Карфагена… Это было как бы возмездие, по прошествии двадцати веков… Париж толпится от Этуаль до банка и в прибывающих грузовых автомобилях приветствует возвращение благополучия Франции.
Там, вверху, аэропланы продолжают кружиться, как ласточки. Второй дирижабль — суровый, серо-стальной эксцеппелин «Средиземное море» — планирует над фургонами… Грузовые авто! Сколько их проходит и проходит, сколько гвардейцев, броневиков, танков… Это длится добрых полчаса, а непрерывные возгласы, обращенные к золоту… золоту… золоту… к этим авто, затянутым парусиной, как при проезде царей и властителей, как при возвращении победоносной армии!
Когда мы спускались по лестнице в министерстве, вдруг радостный возглас: «Ге! Антуан!» раздавшийся сверху, заставил меня вздрогнуть.
Я обернулся.