§ 1. Который же теперь час? Далеко за полдень! Целых шесть часов прошло, а я ничего не слышал. К старости, как видите, испортился мой слух… Если б этот мой порок был у Одиссея, он не стал бы затыкать уши воском и привязывать себя к мачте, чтобы не слышать сладострастных песнопений смерти. Как бы то ни было (раз уж зашла речь об этом), песня смерти глубоко запала ему в душу и потом в течение всей жизни слышалась ему.
§ 2. Однако, имей я хоть десять исправных ушей, все же я не мог бы ничего услышать. Я растерялся перед этой огромной и блистательной толпой. Мне казалось, будто я нахожусь на том свете, и меня, уже мертвого, судят пятьсот Плутонов. Потому–то я и улыбался так смиренно. Это все от страха, растерянности и глупости. Да–да! Я чувствую, как в моей душе шевелится патриотическое честолюбие! Ведь и мне не чужды эти высокие добродетели. В самом деле, там, где пустит корни эта троица (глупость, растерянность и трусость), там Закон имеет силу и народ счастлив.
§ 3. Итак, я не слышал ничего, потому что растерялся. Раньше мой ум обычно забирался очень далеко, в какую–то сказочную страну, страну, куда ни птица не залетала, ни корабли не заходили, ибо такой страны вообще не существует. Оттуда он всегда возвращался с невыносимой болью, оглушенный гулом и ослепленный светом. Это была страна Идей, граждане афиняне! И с тем, кто хоть однажды вступит туда, случается то же несчастье, что и с Тиресием, увидевшим Палладу совершенно голой: он навсегда лишается зрения.
§ 4. Но вот в последнее время мой ум ведет себя как мул, внезапно очутившийся перед зияющей пропастью или на прогнившем мосту. Он приседает, упирается, упрямится и не хочет сделать ни шагу дальше своего носа. Вот так и меня заставляют наклониться и смотреть на собственный нос. Целый мир! Какая беспредельность безобразия, сиречь истины! Кружится голова, и в висках стучит, как молотом. Поразительная вещь! Мы видим богов, идеи, сновидения, прошлое, будущее и не видим своего собственного носа, граждане афиняне! Теперь я понимаю, что по–настоящему мудр тот, кому удается увидеть его и понять. А я‑то никогда и не подозревал о его существовании, хотя все смеялись надо мной, находя его приплюснутым, как у обезьяны или у козла. Итак, я ничего не слышал, потому что все это время изучал свой нос, чтобы стать мудрым.
§ 5. Конечно, я преувеличиваю. Не может быть, чтобы я ничего не слышал. До слуха моего доходили иногда ругательства обвинителей и ваши проклятия. И я про себя улыбался ехидным ответам, вертевшимся у меня на языке. Но в тот момент я не мог дать волю языку. Закон воспрещает перебивать оратора.
Таким образом, я сдерживал себя, чтобы сказать все сразу, под конец, как терпеливо сдерживают и откладывают свою нужду в зимнюю ночь, когда воет буря и хлещет холодный дождь. Но вот пришла моя очередь говорить, и я забыл, о чем хотел сказать, а вспоминать у меня нет ни малейшей охоты.
§ 6. То, что я лучше всего расслышал, был смертный приговор. Я знал о нем заранее, ибо был совершенно уверен, что мы живем в эпоху упадка. Но если бы даже я ничего не знал наперед, сейчас мне было бы нетрудно обо всем догадаться. Ваши заспанные глаза, ваши откровенные зевки — свидетельства достаточно красноречивые. Не было нужды заставлять горластого крикуна реветь по–ослиному мне в уши. Но даже если бы вас не клонило ко сну, вы бы меня все равно умертвили. Взгляните на обвинителей! Какие они красивые, как богато одеты, какой у них важный и представительный вид! Истинные патриоты! Толстосумы, светила Республики! А теперь взгляните на меня! Какая рожа! Оборванец, урод, никчемный, зловредный человек, настоящее ничтожество. Вот так «мужей всех мудрейший»!.. Куда мне укрыться? Сама земля готова разверзнуться подо мной. Будь я на вашем месте, мне было бы стыдно не осудить себя на смерть и на беспощадную порку. И я считал бы и то и другое большой честью для себя.
§ 7. Но душа их во многом превосходит по красоте и богатству их внешность и их одеяния! Почему они унизили себя требованием моей смерти? Для блага государства? Буду ли я жить или умру — они ничего не выгадывают. Не надеются же они скупить по дешевке на аукционе мои поля (их у меня нет) или заставить меня заплатить им, чтобы они взяли обратно донос (где мне взять денег?); и, конечно, они спешат сделать старуху Ксантиппу вдовой не для того, чтобы кому–нибудь из них троих жениться на ней (есть чему позавидовать!). Моим падением, граждане афиняне, они хотят укрепить в ваших душах пошатнувшуюся добродетель! Вожаки народа! Если бы они не были честными и чистыми, они были бы обвиняемыми, а я обвинителем.
§ 8. Кого не ослепит мощная фигура кожевника Анита? Храбрый полководец! Вы его послали с тридцатью кораблями спасти Наварин, а он спрятался за мысом Малеей (дул противный ветер!). Спасал свою шкуру, пока не пала крепость. Ремесло, видите ли, заставляет его ценить шкуру выше, чем честь «пасть за отечество смертью храбрых». Зато, когда его потом судили за предательство, он показал себя недюжинным стратегом. Он, дороживший жизнью из–за денег, не пожалел денег, чтобы сохранить жизнь. Таким образом, тогдашние судьи оправдали его, отдавая должное и ему, и порядкам Республики, и противному ветру, который оказался столь благоприятным для него!
§ 9. Не могу ему простить только одного: зачем он заплатил целую мину стряпчему Поликрату за составление обвинительной речи, которую он продекламировал здесь, как актер? Почему он не пришел, чудак, ко мне? Я бы ему состряпал гораздо лучшую речь (по крайней мере более умную) и всего–навсего за полцены. Двумя словами, произнесенными в свою защиту, я сумел довести вас до такого бешенства, что вы приговорили меня к смерти. Еще большего успеха я достиг бы, обвиняя себя, что я и сделаю сейчас. А эти деньги мне пригодились бы, чтобы купить яд наилучшего качества и заказать себе гроб из орехового дерева назло Сократихе, у которой я никогда не был в чести!