— Чуть ветер зашумит — они и начинают. Ветер сильней — и они сильней. А иногда еще примутся петь, как в театре.
— Вот этот самый граммофон ночью вы и слышали, — добавил Мороз. Все снова улыбнулись.
Я взглянул на старуху. Алые отблески костра освещали до мельчайших черточек ее лицо. Она сидела на пороге и расчесывала волосы. Я бы никогда не сказал, что ей было около ста лет. Волосы у нее были пышные, волнистые и не седые, а какого-то рыжеватого цвета, точно вылинявшие. Румянец на щеках густой, яркий, хоть и старческий, а движения — живые, энергичные, как у молодой. Странными казались только словно ледяные глаза и длинные, белые, как снег, столетние ресницы.
Расчесывала она свою роскошную косу с гордостью, как юная красавица.
«Что это? Кокетничает?» — пришло мне в голову.
Морозиха угадала мою мысль.
— Бабуся у нас, видите ли, еще в девках, все еще жениха поджидает. Не слыхали — не звала ли она вчера спросонок Демка́?
— Как же, слышал! А кто этот Демко́?
— Это же ее суженый, который когда-то против панны бунт на ярмарке учинил.
— Это, может быть, тот самый бунт, о котором вы вчера начали было рассказывать?