— Был, был, ясновельможная пани, — потупив глаза, торопливо отвечает та.
— Очень хотела бы убедиться, — цедит сквозь зубы ясновельможная. — Я кое-что слышала, весьма некрасивые вещи…
Мать холодеет. Что там еще мальчик мог натворить?
— Да, да, весьма некрасивые вещи… В католической семье… В моем доме…
Та уж и спросить не смеет, у нее темнеет в глазах. Самые чудовищные картины ураганом проносятся в голове.
Но ясновельможная все цедит сквозь зубы, медленно, ядовито, и застывшее на мгновение сердце снова начинает биться.
Однако сам Томаш смотрит на дело иначе. Он мрачно обращается к сыну:
— Ты перестанешь или нет водиться с этим Анатолем?
— Нет.
Шапку в охапку и за дверь.