«Должен отвечать сам за себя», — сказал ему когда-то господин комиссар. И вот на его лице еще раз останавливаются наводившие на него страх глаза Анатоля. Но его сердце уже не сжимается от испуга под их взглядом.
Анатоль долго смотрит на черные мозолистые руки. На натруженные руки маленького человека.
— Надо все же похоронить его, — говорит он тихо.
Город клокочет, как огромный бивуак. Опустевшие дома смотрят вниз черными глазницами выбитых стекол. За закрытыми окнами домов притаился подлый страх, присела к земле стыдливая трусость. Улица дышит полной грудью, переливается пеной толп.
В упоении песнью, в шуме знамен, в победных кликах встает четвертый день восстания. На улицах черно от народа. Женщины, дети, мужчины сплелись в одно великое шествие, несомые волной счастья, порывом восторга, мигом осуществления.
Огромное серое здание. Сквозь открытые окна вливается песнь, тараном бьет в стены, тараном бьет в лица перепуганных, съежившихся за столом людей. Против Анатоля, против его голубых глаз — бледный страх на серых, будто пеплом присыпанных, лицах.
— Преступники! — раздается, как последний аргумент, когда уже все доводы исчерпаны.
— Преступники! Убийцы! Разрушители!
— Мы строим, — сурово отвечает Анатоль.
— Что? — худые пальцы низенького человека искривляются в воздухе, как хищные когти.