— Ну, и у нее нога болела долго.
— Без болезни не умрешь. А все-таки неделю назад она еще ходила.
— Так оно бывает.
Люди входили, стояли некоторое Время, потом уходили, приходили новые. Крестились широким троекратным крестом, отвешивали поклоны перед иконой в углу, смотрели в темное разглаженное смертью лицо, вздыхали и возвращались к своей работе.
Олеся побежала к Кузьме с просьбой сколотить гроб.
— Околочу, сколочу как следует, выстругаю, как для себя сделаю. Ведь я тебя, Олеся, не раз на руках нес, когда мы из Германии шли. Тяжкая была дорога, тяжкая. Отец-то твой все хворал, а мать Юзека на руках несла, ты уж сама бежала. А как, бывало, устанешь, я тебя на руки брал. Хорошая женщина была твоя мать… Так я уж гроб сделаю как следует.
Гроб и вправду вышел хороший. Петручиха спокойно лежала в нем, одетая в темную юбку, в бархатную блузку вишневого цвета, с белой повязкой на голове. На шею дочь повесила ей серебряный рубль на красной ленте, а потом стала класть в гроб все, что покойная любила, чего она касалась каждый день, что ей могло понадобиться там, по ту сторону темной воды, куда она отправлялась.
— Дайте-ка льну, уж не прясть ей его, пусть возьмет хоть немного с собой.
— Я вот принесла кусочек хлеба, не знаю, есть ли у вас, положи, Олеся.
— Сними-ка, Параска, вон то полотенце над столом, они его сами вышивали.