Ночь была прохладная, рваная одежда не препятствовала холоду пробирать мужиков до самых костей.
— Костер разложить, что ли?
— А конечно, разложим, — радостно согласились все.
Раздались постукивания кресала. Искры сыпались на ворох сухого тростника, пока не запылал веселый огонек. Они подкладывали в костер щепки, множество которых выбросило на берег весеннее половодье. Так, полудремля, полубодрствуя, они дождались утра.
Едва рассвело, рыбак исчез в лозняке, где была спрятана его лодка. Павел и Совюк поглядывали на лачугу, но солнце успело высоко подняться над лугами, когда из нее, широко позевывая, вышел юный хозяин.
— Так вы тут всю ночь и просидели? Наверно, блох боитесь. А нас не кусают.
— Своего не кусают.
— Коли захочешь спать, так и блохи не разбудят. Стало быть, будете ждать парохода?
— А конечно. Раз уж ночь переждали, так и до вечера обождем.
Они съели остатки раскрошившегося, тяжелого, как глина, хлеба. Мальчик снова пошел с удочкой к плотине. И лишь тогда в дверях избы появилась сгорбленная, одетая в лохмотья женщина. Она почесывалась и, подозрительно поглядывая на мужиков из-под нависших на глаза седых волос, что-то бормотала. Потом она вернулась в избу, чего-то там поискала и снова появилась на пороге.