Но вскоре она и на самом деле заметила перемены. Нет, не в себе — изменился Петр. Он стал сумрачным, у него появились какие-то новые, спешные дела, чуждые играм на выгоне, рыбной ловле и ночным нашествиям на усадебные огороды.
А потом изменилась и она сама. Почему у нее так глупо билось сердце при встрече с Петром, почему она ходила дальней дорогой, а не ближней, с тайной надеждой, что, может, удастся его увидеть? Даже не поговорить, нет, посмотреть только. Как тогда, вот как раз на Оцинке. День был точно такой, как сегодня, золотой и лазурный. Мерно звенела Петрова коса в цветущей траве. В воздухе стоял крепкий запах трав, и фигура косаря, луг, тень от калин, солнечный день сливались в певучую мелодию. Она остановилась, словно завороженная ритмическим блеском косы, безвольно следя глазами за серебряным лезвием. Оно сверкало точным, безошибочным взмахом, погружалось в траву; трава с шелестом валилась, и снова появлялось сверкающее лезвие. Ядвига присела под калиной и смотрела. Петр поднял загорелое лицо и улыбнулся. Собственно, надо бы уйти. Смешно и глупо сидеть так на лугу, куда каждую минуту мог прийти кто-нибудь и взглянуть на нее удивленными глазами. Но она не могла оторваться. Очарованные глаза следили за каждым движением его руки, провожали лезвие косы, ее сверкание в гуще травы.
Сколько раз так бывало, сколько раз…
Вот тогда-то она и узнала о Параске. Правда это была или нет? Петр и Параска, красавица, жена старого Рафанюка? Может, и правда, иначе отчего бы так враждебно смотрели на нее зеленые глаза Параски, когда им иногда случалось встретиться?
Но, быть может, это были опять те дела, те тайные, скрытые дела — пачки, приносимые незнакомыми людьми, клочки бумаги, которые потом усердно разыскивали полицейские, разбирая соломенные кровли и прокалывая штыками сено в сараях? Может, только это и было между Параской и Петром, общая работа, которая ее, Ядвигу, всегда наполняла страхом и тревогой, тяжкими мыслями о том, что из этого выйдет, что неизбежно должно из-за этого произойти.
Слезы, слезы, слезы, непрерывной струей льющиеся на подушку, бессонные ночи, рвущая сердце тревога, бессильная жалость к себе и обида на Петра, хотя в чем он был виноват, Петр?
И как раз тогда, в эти самые тяжкие дни — встреча у забора. Внезапно, неожиданно темная рука Петра на ее руке и близкий взгляд из-под черных бровей, из-под черных загнутых ресниц.
Но потом в течение нескольких дней ей ни разу не удалось встретить Петра. И, наконец, случайная встреча в лавчонке, где они обменялись несколькими обыденными словами. А потом уже только этот запыхавшийся, прерывистый шепот: «Никому, никому, никому!» И больше уже Петра не было. Означало что-нибудь тогда это прикосновение его руки или ничего не означало? Теперь об этом уж никогда не узнать.
Она встала, содрогнувшись от внезапного пронизавшего ее холода, и отстранила ветки, спускаясь к реке. Но ее остановил плеск весел. Кто-то, разговаривая, плыл по реке. Ядвига притаилась в кустах. Сейчас ей никого не хотелось видеть.
Весло плескало изредка, плывущие, видимо, не спешили. Ядвига прижалась лицом к калиновым веткам: Лодка проплывала вплотную к берегу. Раздалась песня: