— Ничего, ничего, — Федосия изо всех сил старалась сдержать волнение. И вдруг вспомнила о часовом. Она схватила красноармейца за рукав.
— У меня в избе немцы? В деревне немцы!
— Я знаю. Мне бы поговорить с тобой, мать. Ты здешняя?
— А как же, — здешняя, здешняя…
— Надо разузнать у тебя, что и как…
— Слушай-ка, сынок, там у избы часовой; если меня долго не будет, он потащится искать. Ты подожди здесь, я побегу в избу, а там у меня есть лазейка, я сейчас прибегу, а ты пройди дальше за хлев, там в сарайчике солома, не так дует, как здесь.
Он пристально вглядывался в нее с внезапно проснувшимся подозрением. Она поняла.
— Что ты, сынок, — я же здешняя, из колхоза… У меня там в овраге сын лежит, красноармеец… Месяц лежит, не дали похоронить, собаки… Обобрали догола…
Не столько то, что она говорила, сколько интонации ее голоса были так убедительны, что парню стало стыдно.
— Сама знаешь, мать, разно бывает…