— Ну, дети, надо его одеть… Ох, без гроба придется Мише лежать в земле.
Она набрала из ведра воды и принялась мыть лицо, окровавленную грудь, худенькую спину сынишки, на которой под лопаткой зияло круглое отверстие. Потом вынула из сундука чистую рубашку и с трудом натянула рукава на окоченевшие, холодные руки.
— Вот какие похороны…
Зина всхлипнула.
— А ты не плачь. Мишка помер, как красноармейцы помирают, понимаешь?
Она говорила Зине, но говорила и самой себе. Рыдания подступали и к ее горлу, и она боялась, что не выдержит, что упадет на колени у тела сына и заноет, как зверь, и будет выть на всю деревню о смерти сынишки, которого она родила, кормила, холила десять лет, чтобы он теперь погиб от немецкой пули.
— Отец ему говорил, когда уходил с партизанами: ты же смотри, не осрами меня здесь! Вот Мишка и послушал отцовского приказа, не принес срама своим… Понимаешь?
Они разостлали в яме льняную холстину, положили на нее убитого, завернули его.
— Это, чтобы ему земля в глаза не сыпалась, — сказала мать.
— Чтобы ему в глаза не сыпалась, — тоненьким голоском повторила Зина.