Матрена нахмурила темные брови.
— Это почему же?
— Верить, что есть кто-то, кто заботится о человеке…
Матрена беззаботно, по-детски рассмеялась.
— Заботиться-то, конечно, надо!.. Взять хоть бы тебя, что бы ты стала делать, если бы о тебе заботы не было? Только для этого никакого господа бога не требуется. Это раньше, когда простой человек нигде себе опоры не видел, когда его все угнетали да обижали, вот тогда ему и подсовывали молитву вместо помощи, да он и сам за нее хватался. А теперь… Знаешь, как поется? «Никто не даст нам избавленья…» Человек сам свою жизнь строит, сам за нее борется… Только лентяй на бога надеется — такой, кому и думать неохота, и работать лень, и… и в самом себе вины поискать, если у него не ладится…
— А ведь и у вас есть верующие?
— Конечно, есть… Думаешь, все сразу к одному приходят? Ну, а я уже при советской власти родилась, отец у меня умный человек был и так уж нас с детских лет воспитывал, что религия — опиум для народа. Надо тебе почитать про это…
Ядвига покраснела. Да, все менялось, на все приходилось смотреть другими глазами. Ее учит простая крестьянка, доящая в совхозе коров. О крестьянах мать Ядвиги обычно говорила с таким презрением, словно стояла бесконечно выше их. А вот простая крестьянка знает больше, чем госпожа Плонская и чем «барышня» Ядвига, и может объяснить то, на что Ядвиге трудно найти ответ.
Она поделилась этими мыслями с госпожой Роек. Та пожала плечами.
— Вот открыла Америку… А я тебе скажу, дитя мое, что мы были темные, совсем темные. И хуже всего то, что воображали, будто это и есть самая что ни на есть мудрость. Я-то неученая, никаких гимназий не кончала, но как муж у меня считался чиновником, то и я вроде интеллигенцией называлась. Да куда там! Темные, говорю тебе, темные были. Ну, теперь это все переменится!