— Никаких долгов, кроме единственного, вечного и неоплатного долга — долга братства. Братства, в котором клялась сегодня наша дивизия.
Брови иностранных журналистов поднимаются в любезном удивлении. На губах блуждает неуверенная улыбочка, недоверчивая и оскорбительная. Ну хорошо, теперь ведь можно и им задать вопрос…
— А польские летчики, принимающие участие в защите Лондона, откуда черпают средства?
Цветной карандаш вертится в длинных выхоленных пальцах. Снова ироническая, снисходительная усмешка.
— Ах, летчики… Ведь польское правительство в Лондоне располагает золотом, которое ему удалось спасти… Там этот вопрос несущественен…
Действительно, там этот вопрос несущественен. За каждую сброшенную с польского самолета бомбу англичанам платят польским золотом. За каждый снаряд, выпущенный польским летчиком, платят польским золотом. Каждый польский самолет, защищающий Лондон, оплачен польским золотом. Течет, расползается польское золото, не жалко его — оно не было заработано потом и кровью тех, кто сейчас расходует, раздает его полными пригоршнями. На бомбы, на кабаки — все равно. На снаряды и на туалеты жен и любовниц — все равно. Пока еще не видно дна — можно об этом не думать. А когда покажется дно — еще ведь существует Польша. Потрудятся несколько лет на выплату сделанного в Лондоне денежного займа польский горняк и металлург, потрудится польский крестьянин на своем жалком клочке земли. Трудолюбив польский народ, смело можно рассчитывать на то, что он вернет долг.
Англичанин напрягает все усилия, чтобы выпытать тайну. Должно же что-то таиться за всем этим? Не может же быть, чтобы все было так просто и ясно, как говорят эти люди!
— Значит, вы не приняли никаких обязательств от имени будущего правительства?
— Какие же тут могут быть обязательства? Мы даем то, что у нас есть, — собственный энтузиазм и собственную кровь, советское правительство — оружие. Мы не имеем права принимать на себя никаких обязательств от имени польского народа.
Англичанин торопливо записывает что-то в своем блокноте. «Продолжать незачем, — решает Шувара, — он все равно не поймет». Не понял бы, даже если бы ему передать тот разговор, даже если бы он сам услышал спокойные слова человека в Кремле. Слова о том, что советский народ не торгует кровью, что он сейчас повторяет то, что сказал в девятьсот семнадцатом: свободная независимая Польша; что он поможет Польше стать действительно свободной и независимой.