— Где знамя, где командующий?
— Все в порядке. Командующий жив, знамя цело.
И поручик снова падает на носилки. Лицо его проясняется. Он отчетливо говорит:
— Значит, могу умереть спокойно…
Дальше, дальше! Не задерживаться ни возле поручика, ни у обугленной машины, где сгорела крестьянка в военной форме. Скорей в штаб, доложить: «Левый фланг открыт, не хватает боеприпасов». Надо быстрей перебегать от воронки к воронке, ползти по изрытой земле, перескакивать через трупы. «Ложись!» — кричит кто-то. Некогда ложиться, когда левый фланг открыт и нет патронов… Он бежит все быстрей, прыжками. В ушах свистит ветер. Нет, это не ветер, это воет бомба — и вот еще новая воронка, совсем близко перед ним. В лицо бьет волна горячего воздуха.
Что это? Конец света? Пламя, крики, гул авиационных моторов… Но скорей, скорей вперед — ведь теперь он уже знает, где штаб. Пусть помогут, пусть поскорей помогут…
И вдруг оказывается, что все это не нужно: к левому флангу поляков уже подошли советские части.
Марцысь сидит в землянке и тупыми от усталости глазами смотрит на пустые нары. Что же он в сущности сделал? Ничего. Бежал как сумасшедший, это правда. Но, во-первых, это было легче, чем отбивать врага, во-вторых, это было ненужно. Никто не напишет в донесении: «Марцель Роек, своевременно передав донесение, спас…» Ничего и никого он не спас! Казался себе героем, а между тем просто бегал по полю боя и радовался, что бежит так быстро, когда левый фланг уже твердо и уверенно поддержало братское плечо красноармейцев.
— А ты слышал, когда мы шли в атаку, как советские кричали: «Молодцы поляки»?
Действительно, он, как сквозь сон, припоминает, что, кажется, так и было. Но что с того? Ведь шли все, и оказалось, это не так трудно, как он ожидал, потому что бежишь, ничего не видя, не понимая, как в безумии. А тут, когда он, именно он, Марцысь Роек, получил задание, — вышло, что все ни к чему!