Но заговаривать с ними ей не хотелось, и она только рассматривала их издали, удивляясь, как могли здесь жить эти прелестные цветные бабочки, цветы, сделанные из шелковистой папиросной бумаги.
Это было самое удивительное в этом городе. Не колонны передвигающихся войск; не полевые кухни на городских площадях; не группки кое-как одетых мужчин и женщин, толкающих перед собой ручные повозки, нагруженные узлами, рухлядью, какими-то горшками с пожелтевшим аспарагусом или цветущей последним розовым букетиком пеларгонией; не дети с лицами и взглядами взрослых, спешащие по каким-то своим делам; даже не разложенные в боковых улицах костры, на которых целые семьи готовили себе пищу в чугунках или эмалированных кастрюлях. Все это было естественно и понятно в недавно освобожденном городе. Иначе здесь и быть не могло. Но что здесь делают эти женщины, как сохранились они во всей своей выхоленной красе, как не коснулась их рука кровавого времени?
И еще больше удивляло множество мужчин в гражданской одежде. Столько невоенных мужчин сразу Ядвига не видела много лет. А здесь их было множество. Но это не радовало, а наполняло сердце хмурой неприязнью. Идет, например, такой… И вдруг замечаешь — неподвижно висит рука. От виска через щеку — красный узловатый рубец. Кто знает, сколько из этих мнимых штатских вовсе не были штатскими, след скольких пуль скрывает эта штатская одежда…
«Нельзя судить с первого взгляда, — твердила себе Ядвига, взбираясь на крутую лестницу дома, где помещалось нужное ей учреждение. — Ведь я еще мало знаю, мало понимаю. Здесь все совсем по-иному. Надо присмотреться, заново все изучить».
Вот это и есть ее отчизна, здесь начиналась родина, Польша. Та, вестей о которой Ядвига искала с биением сердца в газетах, в постоянной рубрике, говорившей о борьбе, упрямой и ожесточенной. О поездах, летящих под откос, о разрывающихся на улицах городов гранатах, о виселицах, на которых ветер раскачивает тела героев. Здесь начиналась родина, с города Хелм, который она проехала вчера. А этот город — Люблин, по которому она бегает весь день с утра, — сейчас главный центр той Польши, которая теперь рождается, возникает.
Вскоре предстоит вернуться сюда польским детям, собранным Ядвигой по всему Советскому Союзу. Пока, конечно, не всем — сначала только первой группе.
— Собственно говоря, вы могли бы еще немного обождать с этим, — сказал ей первый же чиновник, которого она здесь встретила. — У нас еще масса трудностей.
Она внимательно взглянула на него.
— Там тоже много трудностей. В конце концов ведь речь идет лишь о первой группе. Сто — двести человек для начала. Но начать надо, чтобы все знали, что дети возвращаются, что они уже здесь, в Польше.
— Я понимаю, конечно. Но ведь это пока, не забывайте, не вся Польша, а всего только Люблин.