В разговорах, воспоминаниях, во всех мыслях то и дело возникала она — горящая на той стороне столица. Никому не хотелось спать. Взгляд, как околдованный, устремлялся туда, где виднелся во мраке догорающий город. Он вырастал перед глазами ярким светом шумных улиц, вздымался стенами домов, глядел стеклами окон. Важные события и пустячные случаи четко рисовались на фоне именно той, а не иной улицы, того, а не иного закоулка. Варшава оживала в памяти. Казалось, что она стоит там, за едва поблескивающей во тьме Вислой, все та же, неразрушенная, живая, цветущая зеленью парков, шумная, позванивающая трамвайными звонками.
— Бывало, подъезжаешь к ней вечером — все небо светлое от огней…
— Да ведь и сейчас светлое… — вмешался солдат из-под Седлеца.
— Эх, парень… Сейчас сразу видно, что это от пожара. А тогда был веселый свет, сияние такое. А уж на Маршалковской вечером — как днем. И фонари, и витрины, и рекламы, и неоны…
— Неоны?
— Правда, ты ведь и неона не видел, темная масса… Ну, свет такой, в стеклянных трубках, понимаешь? Красный, зеленый, всякий… аж глазам больно смотреть!
— Да, светло, ничего не скажешь. А вот как до Маримонта, бывало, дойдешь — хоть караул кричи: у самого своего дома в такое болото залезешь, что дай бог выбраться…
— Не о том речь. Я о Маршалковской говорю, о Новом Свете…
— Теперь, брат, как отстроим, и на Маримонте неон будет.
— Ишь какой скорый! Ты ее сперва возьми!