Анатоль долго смотрит на черные мозолистые руки. На натруженные руки маленького человека.
— Надо все же похоронить его, — говорит он тихо.
Город клокочет, как огромный бивуак. Опустевшие дома смотрят вниз черными глазницами выбитых стекол. За закрытыми окнами домов притаился подлый страх, присела к земле стыдливая трусость. Улица дышит полной грудью, переливается пеной толп.
В упоении песнью, в шуме знамен, в победных кликах встает четвертый день восстания. На улицах черно от народа. Женщины, дети, мужчины сплелись в одно великое шествие, несомые волной счастья, порывом восторга, мигом осуществления.
Огромное серое здание. Сквозь открытые окна вливается песнь, тараном бьет в стены, тараном бьет в лица перепуганных, съежившихся за столом людей. Против Анатоля, против его голубых глаз — бледный страх на серых, будто пеплом присыпанных, лицах.
— Преступники! — раздается, как последний аргумент, когда уже все доводы исчерпаны.
— Преступники! Убийцы! Разрушители!
— Мы строим, — сурово отвечает Анатоль.
— Что? — худые пальцы низенького человека искривляются в воздухе, как хищные когти.
Знакомый трепет пробегает по телу Анатоля. С головы до ног. Волосы вздымает ветер энтузиазма. И словно пламя охватывает все тело.