— Да, не по лесу, а по людям горе ходит. И всегда оно так, что одному в чужом пиру похмелье, а другому… Из деревни-то мало кого позабирали…
— Тоже брали.
— А уж этого Юзека, прости господи, могли бы и дольше подержать. Никакой пользы от парня, только за Тереской вяжется, как, прости господи, кот мартовский! Никакого удержу нет! Ну, уж теперь он меня довел, пусть только она мне попадется под руку, прямо голову оторву суке, будет меня помнить!
Она швыряла горшками в печке и бегала по каморке, так что только юбка развевалась.
Банась спокойно курил трубку и слова не проронил. Он привык к бабьей брани и не любил вмешиваться.
— Так я уж пойду. Может, забегу к Кшинковским, Леон, наверно, что-нибудь знает…
— Забеги, забеги, милая, а то этот подлец небось только к утру притащится. Уж Тереска для него где-нибудь перину найдет, такой все равно, хоть на голой земле, как сука…
Магда распрощалась и вышла. Но долго еще слышала, как бранилась Банасиха.
Кшинковский был дома. Собирался уже спать, когда она пришла.
Тут она узнала все подробно. Что Ясек сначала с ним сидел, а потом у него все хуже было с ногой, и его забрали в больницу. Солдат его там стережет в больнице, а больше они и сами ничего не знают, потому — где тюрьма, а где больница.