— Да вот, как только русские, мол, отойдут, так и Ясек из какого-нибудь угла вынырнет.
— Я и сама думаю…
— А как же! С теми, что придут, совсем другое дело. Хотя кто его знает, как оно там будет.
— Как будет, так и будет… Все равно человек ничего не переменит, раз ему что суждено…
— Оно-то так. Подумать, что и мне пришлось до этого дожить! Забыл, видно, бог обо мне, вовсе забыл.
— Не говорили бы вы, чего не надо!
— Милая ты моя, что ж ты думаешь, оно легко столько лет жить? Уж и надоело человеку. Я вот все думаю. Прибрал бы меня господь вместо Бронека, или Сташека, или еще кого из молодых! Сухая трава по земле путается, а молодые в земле лежат.
— Куда там, в земле! Прямо так в поле и гниют, вон как у нас, за лугами.
— Как-никак земля. Хоть голову к ней приклонишь. А пройдут войска, и похоронят их. Немцы, говорят, за порядком смотрят, так скорехонько могилки выроют…
Магда глядела на старуху. Ее всю согнуло. Казалось, она вот-вот пополам переломится. Ястребиный нос едва не доставал до подбородка, из-под платка выбивались седые пряди. Лицо, изрытое сотнями морщинок, трещин, борозд, было похоже на древесную кору. Словно глина, когда после весеннего половодья припечет ее сразу солнцем и вся она потрескается, раскрошится.