Шел не спеша, чувствуя, как горит его кожа от слишком долгого пребывания в ледяной воде. На тропинке он разминулся с целой толпой идущих с кошелками крестьян, преимущественно женщин. Они проходили в молчании, лишь изредка какая-нибудь бросала ему слова приветствия.
Он знал, что они войдут в воду глубже, чем та старуха, живей, чем она, примутся за дело, глубже погрузят пальцы в песок и что той корзинке, пожалуй, уж не наполниться. Видимо, потому старуха и приходила так рано — еще до восхода солнца.
В душе остался неприятный осадок и какая-то неловкость.
Возвращаться домой не хотелось. Он пошел куда глаза глядят, по зеленому лугу, вдоль реки.
Тихо катились спокойные серебряные волны. На повороте, где Буг раздваивался на два рукава и, обмывая островок, вновь соединялся, серебряными шпалерами стояли огромные, никогда не стриженные вербы. Они вздымали вверх, над полосой белого песка, свои великолепные ветви, на которые сейчас опустилась стая горластых галок. С резким криком пролетала чайка-рыболов, коснувшись снежной грудью воды. Шумно галдели ласточки, чьи гнезда, одно к другому, чернели в глиняной, обрывающейся к воде стене. Так он всегда представлял себе китайские жилища в глинистых оврагах — да они, наверно, и были такими.
Налево зеленели луга. Изумрудная, ядовито-зеленая, жирная трава скрывала болото. Не нужны были чибисы, с криком носящиеся над самой землей, ни аисты, важно ступающие сквозь заросли растений, чтобы догадаться об этом. Аисты не боялись. Они шли, внимательно устремляя в траву острые клювы, словно задумавшиеся пожилые господа, и с достоинством, не торопясь, уступали Винценту дорогу. Редко который срывался и отлетал на несколько шагов в сторону.
Трава была еще седая от росы. На листьях барбариса, орешника висели капельки, сверкающие на солнце золотым блеском. Винцент почувствовал, что промочил ноги, и свернул в сторону. Почва сразу поднялась песчаными пригорками, залиловела чебрецом, зашелестела высокими ветвями сосен. С неудовольствием он заметил, что по лесной тропинке кто-то идет. Глаза его были еще полны зелени, света, красок, уши полны утренней песней над рекою, а сердце — удивительным покоем. Вид человека возвращал его в будни, где не было ни красок, ни блеска.
Да, это был Матус. Он приподнял шапку, но, видимо, тоже не был расположен к разговору. Винцент быстро миновал его и свернул меж деревьев, чтобы лесом пройти в деревню.
А Матус все бродил у леса и рассматривал редкие, хилые колосья на своем поле. Здесь и там просвечивали плеши чистого песка. Зеленые шишки чертополоха густо косматились в жалких хлебах. Нет, от этого участка ожидать было нечего. От других, впрочем, тоже.
Во время парцелляции он польстился на эти морги, которые отдавали, казалось, почти даром. Рассрочка на сорок лет. Время, которое даже и мыслью не охватишь!