Серебряный столб двигался по комнате все дальше, переходил от печки к стене, пересчитывая все щели в полу. Но когда он добрался до кровати, Матусиха уже спала тяжким, мучительным сном, полным видений и кошмаров, о которых потом не вспомнишь, — их стирает бледным пальцем рассвет, безвозвратно зачеркивая в затуманенной тяжелым сном голове.
Утром они снова ели мясо — много, жирно, вознаграждая себя за все времена недоедания. Агнешка даже свекра не попрекала, не считала каждого куска, который он клал в рот. Сытость наполняла сердца какой-то доброжелательностью, притупляла озлобление вечной нищеты и голода. Владек поминутно бегал за сарай и долго кряхтел там, но тут же возвращался к миске и опять ел.
— Ешь, ешь, — поощряла его мать. — Такая жара; того и гляди, протухнет. Надо есть, пока можно.
— Ты бы снесла кусок этой Анне, — вспомнил Матус. — Мяса много, нам все равно не съесть, а у нее там небось не всегда есть что и в рот положить.
— Снесу, отчего не снести. Она уже не живет у Банихи, знаешь?
— Ну да?
— Поссорились из-за чего-то, так Анна перешла к Игнахам, в эту клетушку у сарая.
Матус не слушал. Не слишком интересовали его эти бабьи дела. Однако вечером он напомнил:
— Ты собиралась мясо снести.
— Я уж отрезала хороший кусок, пусть и ей достанется.