— Эх ты! Надо взяться за это как следует! Поедем-ка в Паленчицы.
— Я?
— Ясно — ты. Хватит уж, парень, возьми-ка себя в руки.
— Хорошо тебе говорить…
— Хорошо ли, плохо ли, а я тебе скажу, что за этого Овсеенко следовало бы тебе по шее надавать!
— Мне?
— А кому же еще? Преспокойно смотришь на все, будто тебя и не касается…
— А ты слышал, что мне Овсеенко сказал тогда, на выборах в сельсовет?
— Скажите, какой деликатный! Когда тебя прикладами в тюрьме лупили, ничего было, а теперь…
— В тюрьме прикладами… — глухо сказал Петр. И снова все прежнее всплыло в его памяти. Тюремная камера, отчаянное упорство: выдержать, не сдаться! И гордое сознание, что хотя ты одиноко стоишь перед стеной врагов, хотя ты лишь попранный, окровавленный, избитый человек в цепях, но за собой ты чувствуешь не только свою волынскую деревню, но и полыхание красных знамен, гордую песню, рвущуюся к небесам, и далекую, но родную землю — от Збруча до камчатских берегов, мощную и прекрасную родину, которую ты в этот момент представляешь, чье доверие нельзя не оправдать, которой нельзя изменить ни под какими пытками. А тут вдруг из-за одного слова, сказанного. Овсеенко, всякий мог смотреть на него с недоверием, с сомнением, даже с подозрением. И он снова почувствовал, что его сердце наполняется горечью, что его одолевает слабость.