Дозревали луга на солнце, наступало время сенокоса. Побурели головки цветов на местах посуше, ветер золотой тенью проносился по склоненным травам. Луга на болотах еще блистали яркой зеленью, еще зеленели низкие, подмокшие травы на трясинах, еще цвел весенней красой луг на Оцинке, но по холмам, по пригоркам уже звенели косы, и тяжелые от росы рассветы вставали в тихом, серебряном звоне.
Опять возобновились поиски корма для скота: плыли лодки из отдаленных деревень, у старосты ночевали прохожие, расспрашивали у встречаемых по дорогам мужиков. Но все луга были уже разобраны, и они шли дальше, в лаптях, истрепавшихся в дальней дороге, с осунувшимися от усталости лицами. Им долго смотрели вслед. Бросали вопросы:
— У Закшевского были?
— У него ничего нет.
— У Карчевского были?
— Были. Ничего нет.
— В Хоярах были?
— Были. Давно разобраны. Не знаете, как в Залучье?
— Тоже давно разобраны. Поздно вы собрались.
— Да ведь мы уж второй раз… Думали, может, хоть теперь найдем что-нибудь, если где осталось.