Одна из женщин с криком выскочила за дверь. Между тем в сарае Баниха занялась, наконец, родильницей.
— Принесли бы воды, которая-нибудь. Ройчиха, у вас топится, вода есть?
— Сейчас принесу.
— Тряпки бы нужны… Да ну, убирайтесь-ка, бабы, а то вы только мешаете мне!
Они вышли из сарая. Одна за другой лениво двинулись по домам искать тряпки.
Воробьи ворошились в соломе стрехи. Скрипела едва державшаяся на изъеденных ржавчиной петлях уцелевшая половинка дверей.
— Мальчик, — сказала Баниха и выпрямилась над Анной, лежащей на соломе.
Та шевельнула прозрачными пальцами, не в силах произнести ни слова. Ей было безразлично — мальчик, не мальчик. Единственно важно было то, что уже не надо идти по ужасающей дороге, что можно лежать — спокойно лежать без рвущей боли, чувствовать, как стекают по ногам теплые струйки крови, и пить воду из жестяной кружки, которую ей подавала эта чужая женщина. Ее охватывала непреодолимая сонливость. Где-то там, за стенами сарая, видимо, смеркалось, потому что в сарае становилось все темнее. Запищал ребенок, она не шевельнулась. Ей не было дела ни до чего на свете. Она лежала на спине и сквозь дыру в соломе заметила слабый, трепетный блеск — звезду. Улыбнулась этой далекой звезде бледной улыбкой. Зашуршала солома, — Баниха рассматривала ребенка.
— Хорошенький мальчик, можно сказать…
Анна не слышала. Баниха сердито пнула ногой край плахты.