— Слушаюсь, ваше сиятельство.
— Где сторож?
— Да вон идет.
Из парка со всех ног бежал старый, сгорбленный человек. Вздувшиеся на коленях штаны болтались на его худых ногах, нечесаные волосы торчали во все стороны.
— А ты где был, когда ночью деревца рубили?
Старик, поклонившись низко, до самой земли, протягивал руки, словно собираясь обнять колени Остшеньского.
— Смилуйтесь, ваше сиятельство, с вечера все кругом обошел, как полагается… И в парк потом заходил и повсюду… А так около полуночи собаки побежали вон в ту сторону, к пасеке, и страсть как залаяли. Я думал, что кто-то хочет с пчелами какое озорство учинить, а как сейчас уже время и мед брать, так я там чуточку и задержался. А потом возле огорода лаяли и за дворцом тоже, до самого утра покоя не было…
— А сюда тебе не пришло в голову заглянуть?
— Смилуйтесь, ваше сиятельство, кто бы мог подумать? Возле дворца, возле конюшен, возле курятников — там другое дело. А тут ведь ничего нет, ни яблочка, одни эти саженцы — кто бы мог подумать?
Его бегающие красные глаза торопливо скользнули по длинным ровным рядам срубленных деревьев. Они казались мелкими кустиками, вдруг выросшими среди овощей.