А он польстился на землю — не на землю, на чистый, голый бесплодный песок.
Матус со злостью пнул ногой сухой ком, лежащий на краю поля, и медленно пошел к избе. Ему не хотелось возвращаться к бабьим причитаниям, к слезливым жалобам. Хотя и удивляться тут было нечему, — человек не каменный: когда приходило новое несчастье, уже трудно было выдержать. А несчастье надвигалось — верное и неизбежное. Баба еще могла обманывать себя, но у Матуса не оставалось никаких сомнений. Свиньи не ели уже третий день. Матусиха с замирающим сердцем присаживалась на корточки у порога хлева и смотрела. Они лежали обе на боку, жирные, откормленные, и мутнеющими глазами вяло водили по стенам хлева.
— Молока им дать, что ли? — мрачно сказал Матус, на миг перестав рубить дрова.
— Молока…
Агнешка на мгновение задумалась. Наконец, решительно поднялась на ноги.
— Сбегаю к старостихе. Буду полоть лен, отработаю.
Вскоре она прибежала с кувшином молока.
— Дала. Уж там какая она ни есть, а все не злая баба.
— Да ведь ты отработаешь, — пробормотал Матус.
— Понятно, отработаю! Но все равно она не скупая, всегда даст, не то, что другие.