Северин это видел.
Глухой стон вырвался из груди Северина. Он сложил руки на груди, прислонился к дереву, стиснул очи, как будто весь мрак и все прошедшее озарились перед ним яркою молниею.
Вот и счастие! Любишь, любишь, любишь… и вдруг — нельзя любить.
В этом положении, опустив голову на грудь, Северин без мыслей, без памяти, простоял до восхода солнца, которого первый луч блеснул на слезе его, скопившейся под зеницею.
Лай собаки вывел его из этого беспамятства; преследованный ею, он шел по аллее к дому.
Может быть, это сон, блеснула мысль в душе его… Он приблизился к крыльцу… Двери отворены.
— Нет, не сон! — произнес он решительно и, переломив грусть свою, вошел в комнату.
Ксаверий Астафьевич уже проснулся. Человек, посланный от него, встретил Северина и просил в спальню к барину. Бледный вошел к нему Северин.
— Что с тобою сделалось… Северин Петрович? — произнес старик. — Ты видел!..
— Видел, видел! — отвечал Северин глухо, задыхаясь от прилившей к сердцу крови, и как изнеможенный бросился на стул, закрыв лицо руками.