— Не могу я жить здесь! Я не привыкла жить ни в сарае, ни в погребе, ни в черной избе!
— Тщетно Петр Ильич превращался в утешение.
— Оставьте, сударь, меня! Оставьте с вашими увереньями; я вижу, что вы хотите дожить свой век в этой лачужке… Вы обманули меня! Вы промотали имение Бог знает с кем!.. С какой-нибудь…
— Мой друг, — возражал Петр Ильич, — говори, что хочешь, но чести моей не трогай… я…
— Что вы, сударь?
— Я этого не снесу! Моя постоянная к тебе привязанность не заслужила таких слов.
— Привязанность! Какое нежное слово! К жене ли чувствовать любовь; с нее довольно и привязанности, когда любовь и деньги расточаются на стороне.
— Я вижу, сударыня, что вы из себя выходите, — произносил хладнокровно Петр Ильич, удерживая гнев свой и вставая с места.
— Оставьте же меня! — вскрикивала повелительным голосом Евлампия Федоровна.
— Бешеную женщину поневоле оставишь! — произносил с сердцем Петр Ильич, сбираясь выходить из комнаты; но новый вопль, новый припадок останавливали его, и Петр Ильич забывал незаслуженный упрек Евлампии Федоровны, подбегал к ней, придерживал голову, шептал про себя: "Господи, что за женщина!" Сзывал людей, требовал воды, одеколону, дул в лицо, тер руки. Наконец Евлампия Федоровна приходит в себя, отталкивает мужа, всхлипывает, заливается слезами, жалким голосом произносит: