— И, братец, — отвечал обыкновенно бригадир, — простоит еще с меня; что мне в новых палатах? Теперь архитекторы, упаси Боже, построят дом, ни приюту, ни тепла, да еще того и гляди провалится, задавит. Вот, недалеко пример, у соседа… как бишь?.. Ну, да провал его возьми, и вспоминать не стоит!
— Касьян, Касьян… дай Бог память!..
— Какой Касьян, братец, я сроду ни одного Касьяна не знал, а с его отцом был закадычный друг. Сын мотыга, гордец, француз, построил себе дом в Москве, переехали жильцы. Первый снег — стропилы не выдержали, рухнулись, потолок провалился, всю, братец, семью было передавил…
— Слышал, слышал, ваше превосходительство… дом Григория Михайловича…
— Пора, отец Лазарь, надуматься. Да ты скоро забудешь, как свиных детей зовут…
— Виноват… ваше превосходительство.
— То-то, братец, ну, ступай, ступай, учи Эротиду…
— Хотел было я… изложить мою просьбицу… ваше… превосходительство…
— Что, верно, опять на посев хлеба? Нет, отец Лазарь, починать закрома для тебя не буду.
Таково было обхождение бригадира со всеми; немножко грубо, но зато простодушно. Слова вы от него никто не слыхивал; для приличия он не хотел отступать от грамматического правила. Но, грубо говоря, он был добр на деле. Священник был уверен, что на другой же день будет ему прислано с господского двора и жита, и проса, и ячменю, и овса. Соседи его любили и съезжались к нему раза два в год, в торжественные дни и праздники в кругу.