В постели лежал продолговатый обтесанный камень с изображением лика; на голове истукана была спальная девичья повязка.
— Крести, мой батюшка, окропи водосвятием! — продолжала кричать Боярыня.
— Вот что сталось с Ненилушкой, — продолжал Боярин заливаясь слезами. — Смотри, отец иерей!..
— И душечка в оконце вылетела в одной только белой сорочке с шитой бахромочкой, да в ферязи, да в сапожках желтых!.. Родная моя! остался только на нашем святом месте камык,[226] болван тесаный!
— То истукан идольский, — прибавил иерей и, отдав назад дьяку кадило и кропило, отступил от кровати.
— Кади, кади, батюшка! — приговаривала Боярыня.
— Кропи, кропи, отец! — приговаривала мама, кладя земные поклоны. — Ох, шевелится, святой, шевелится…
Ошибалась она: окаменевшая Ненила не принимала прежнего своего образа.
Потеряв всю надежду на возвращение красного образа Ненилы Алмазовны, Боярыня и мама завопили горче прежнего; сенные девушки и все домовины, подставив левую руку к левой щеке, а правою рукою придерживая локоть левой руки, также точили слезы и всхлипывали в подражание горести Боярской.
Богатырь Ива, стоя подле кровати, задумался: не разрубить ли камень наполы? А Лазарь, не поняв еще ничего из всего им виденного, в сторонке расспрашивал у одной сенной девушки: зачем одели камень в одежду девичью и выгоняют из него нечистую силу?