— Отец! — повторил офицер и, бросившись к беспамятной Ольге, он схватил ее на руки и исчез в завороте тропинки, ведущей к селу.
Бедная, кто узнает, что у нее на сердце? Она молчит, молчание ее так уныло, сердце ее так сжато. Что сделала она худого, что вышла замуж, что муж любит ее более себя, что она любит мужа более себя? За что ж совесть ее упрекает, а люди говорят про нее недоброе? Люди говорят, что она свела запрещенные связи с молодым человеком, сыном своих благодетелей, бежала с ним из дома, что через нее лишен он наследства…
— Ольга, о чем ты грустишь? Признайся мне, у тебя что-то лежит на душе? Любовь не таит сердца… — сказал однажды ей муж.
У Ольги полились из глаз слезы.
— Признайся, друг мой! — повторил он.
— Мое признание не поможет, — отвечала Ольга, — но я должна тебе сказать… Если б я знала, что ты сын его, я бы не вышла за тебя замуж; но ты скрыл от меня… и… твое благодеяние лишило тебя наследства и любви отцовской, а меня спокойствия. Я буду несчастной причиной будущего твоего раскаяния…
— Ольга, Ольга! Если бы твои благодетели назвали тебя своей дочерью и, по капризу на родных, вздумали тебя сделать наследницей своего богатства, захотела ли ты пользоваться этим счастием?
— Нет, оно чужое.
И мне чужое все в доме их; я был прививное дерево, носил не свое имя; с малолетства взяли они и меня, как тебя, на воспитание и отдали в корпус; я, может быть, не узнал бы этого никогда, если б, к счастию, наш общий благодетель в гневе не уведомил меня сам. Ольга, меня хотели лишить отцовского имени! Я его не променял бы никогда на мнимое право владеть чужим богатством и благодарю судьбу, что тайна раскрылась прежде, нежели совершилась несправедливость. Может быть, я уронил бы чужое имя, может быть, чужое наследие жгло бы тайно, мучило мою душу… Может быть, я бы пал под чужой ношей. Нет! — малое свое дороже, вернее незнакомого величия.
Ольга обняла мужа своего.